Глава I

ИЗОБРАЖЕНИЕ ИСТИННОЙ СИСТЕМЫ СОБСТВЕННОСТИ

Значение этой темы. — Искажения при ее обсуж­дении. — Критерии права собственности: справедли­вость. — Она разрешает каждому человеку удовлетво­рять свои физические потребности до таких преде­лов, которые допускаются общим состоянием запа­сов. — Она же позволяет пользоваться материальным благополучием. — Оценка роскоши. — Ее гибельное вли­яние на людей, пользующихся ею. — Идея труда как источника рассматриваемой нами собственности. — Не­разумие ее. — Характер народной нравственности, про­истекающий из собственности. — Ее недостатки.

Вопрос о собственности представляет крае­угольный камень, на котором покоится все здание политической справедливости. В зави­симости от того, правильны ли наши пред­ставления о ней, они помешают или помогут нам представить себе последствия установле­ния простой формы общества без правитель­ства и устранить предрассудки, диктующие нам его сложную форму. Ничто не способно так сильно искажать наши суждения и мне­ния, как ошибочные представления, касаю­щиеся значения богатства. Наконец, системе принуждения и наказания будет положен пре дел в ту эпоху, в которую право собственности будет основано на справедливых началах.

При управлении собственностью совер­шалось бесконечное количество совершенно непоправимых злоупотреблений. Каждое из них можно было бы с большой пользой сде­лать предметом особого рассмотрения. Мы могли бы изучить притеснения, вызванные помышлениями о национальном величии или тщеславием властей. Это привело бы нас к правильной оценке разного рода обложения, относящегося к недвижимости или к торгов­ле, и имеющего своим объектом предметы не­обходимости или роскоши. Мы могли бы исследовать злоупотребления, которые присо­вокупились к коммерческой системе в виде монополий, хартий, патентов, покровительст­венных пошлин, правительственных запретов и поощрений. Мы могли бы обратить внима­ние на последствия, проистекавшие из фео­дального порядка и иерархической системы в виде сеньоральных оброков, поземельной по­дати, пошлины за провоз, наследственной пошлины, фригольдов, копигольдов и маноров¹, вассалитета и права первородства. Мы могли бы изучить права церкви в виде права на первые плоды и на десятину. Мы могли бы рассмотреть вопрос о правильности такого по­рядка, при котором человек, обладающий неограниченным правом на значительную собственность в течение своей жизни, может располагать ею по своему усмотрению тогда, когда законы природы установили предел его власти. Изучив все это, мы поняли бы огром­ное значение этих вопросов. Однако не будем на них останавливаться, но конец настоящей работы посвятим не каким-нибудь отдельным злоупотреблениям, связанным с управлением собственностью, но тем общим началам, кото­рые лежат в ее основе и которые при всей своей ложности должны рассматриваться не только как источник перечисленных выше злоупотреблений, но и множества других, слишком многочисленных и сложных для краткого перечисления.

На основании какого же критерия можно установить, что такие-то вещи, пригодные для увеличения человеческого благополучия, должны рассматриваться как ваша или моя собственность? На этот вопрос может быть только один ответ — на основании справед­ливости. В таком случае, обратимся к прин­ципу справедливости *.

* Кв. II, гл. II².

Кому должен по справедливости принад­лежать какой-либо предмет, скажем, каравай хлеба? Тому, кто больше всех нуждается в нем или кому обладание им будет наиболее полезно. Перед нами шесть человек, измучен­ных голодом, и каравай может удовлетворить их всех. Кто же вправе предъявить разумные претензии на то, чтобы одному воспользовать­ся теми свойствами, которыми наделен этот хлеб? Возможно, что все эти люди братья, а по праву первородства хлеб должен быть предоставлен одному старшему. Но разве та­кое решение было бы справедливым? Законы разных стран распоряжаются собственностью тысячью разных способов, но только один способ может быть согласен с разумом.

Легко можно представить себе случай го­раздо более яркий, чем только что изображен­ный. Я владею ста караваями хлеба, а на соседней улице живет бедный человек, уми­рающий с голоду, которому один из этих ка­раваев мог бы сохранить жизнь. Лишая его этого хлеба, разве я не поступаю несправед­ливо? А если я наделяю его хлебом, разве я не делаю как раз то, чего требует справед­ливость? Но кому же должен принадлежать по справедливости хлеб?

Предположим, что я нахожусь в хорошем материальном положении и не нуждаюсь в этом хлебе для обмена на что-нибудь другое или для его продажи, чтобы приобрести ка­кие-нибудь другие предметы, необходимые для человека. Наши животные потребности давно уже описаны и, как известно, состоят из нужды в пище, одежде и убежище. Если справедливость вообще что-нибудь значит, то не может быть ничего более несправедливого, чем то обстоятельство, что один человек обла­дает всякими излишними вещами, в то время как имеются человеческие существа, лишен­ные в значительной степени даже необходи­мого.

Но действие справедливости не останавли­вается здесь. Поскольку хватит общих запасов, каждый человек будет иметь право не только на все средства к существованию, но и на хорошее существование. Несправедливо, чтобы один человек трудился так, что губил бы свое здоровье или жизнь, в то время как другой нежился бы в роскоши. Несправедли­во, чтобы один человек был лишен досуга для развития своих интеллектуальных способно­стей, в то время как другой не делал бы ни ма­лейшего усилия для увеличения общего коли­чества благ. Способности всех людей одина­ковы. Справедливость требует, чтобы каждый человек, за исключением того случая, когда он используется иначе с большей пользой для общества, участвовал в работах, необходимых для получения урожая, из которого каждый потребляет свою долю. Эта обоюдность, об­суждавшаяся тогда, когда она была предметом особого рассмотрения, представляет самую сущность справедливости. Теперь мы посмот­рим, как обеспечить вторую часть этой обоюд­ности, именно необходимый труд, обеспечи­вающий каждому человеку право требовать свою долю продуктов.

Если мы на минуту подумаем о природе роскоши, то увидим ее в поразительном свете. Весьма понятно, что богатство каждого госу­дарства может рассматриваться как совокуп­ность всех доходов, ежегодно потребляемых в этом государстве без уничтожения материа­ла, предназначенного для такого же потребления в следующем году. Рассматривая этот Доход как результат труда жителей, чем он почти во всех случаях и является, придется сделать вывод, что в цивилизованных странах крестьянин часто потребляет не больше два­дцатой части продукта своего труда, в то вре­мя как его богатый сосед потребляет порой результат труда двадцати крестьян. Выгода, получаемая таким счастливым смертным, ко­нечно, должна считаться чрезмерной.

При этом совершенно очевидно, что усло­вия, в которых он находится, все же далеки от благоприятных. Человек, получающий сто фунтов стерлингов в год, находится в услови­ях в тысячу раз более благоприятных, если только он сам понимает, в чем счастье. Что может сделать богач со своим огромным бо­гатством? Может ли он съесть бесчисленное количество блюд из самых дорогих сортов мяса или выпить бочки вина самого лучшего букета? Умеренность в еде гораздо полезнее для здоровья, для ясности рассудка, для бод­рого расположения духа и даже для хорошего пищеварения. Почти все остальные расходы служат только для удовлетворения тщесла­вия. Никто, кроме самого низкого сластолюб­ца, не станет оплачивать даже просто обиль­ный стол, если у него не окажется зрителей, будь то слуги или гости, чтобы любоваться его богатством. Для кого наши роскошные дворцы и дорогая мебель, наши экипажи и даже сама наша одежда? Дворянин, который позволил бы впервые своему воображению углубиться в вопрос, как бы он устроил свою жизнь, если бы никто за ним не наблюдал и ему не надо было бы никому угождать, кроме самого себя, несомненно очень бы удивился, обнаружив, что тщеславие было главным дви­гателем всех его поступков.

Тщеславие ставит себе целью добиться восхищения и одобрения зрителей. Нам нет надобности обсуждать истинную цену одоб­рений. Даже признав, что оно не менее цен­но, чем люди предполагают, надо отметить, как презренна причина такого одобрения, к которому стремится богатый. «Аплодируйте мне, потому что мой предок оставил мне большое состояние». Какая в этом заслуга? Затем, первое следствие богатства заклю­чается в лишении собственника способностей к рассуждению, он становится неспособным понимать истинную правду. Богатство побуж­дает его любить то, что не удовлетворяет че­ловеческие потребности и не нужно человече­ской душе, вследствие чего уделом собствен­ника становятся разочарование и несчастье. Самое большое из всех личных благ — это душевная независимость, позволяющая нам чувствовать, что наши радости не зависят ни от людей, ни от судьбы, а также душевная активность, хорошее расположение духа, вы­текающее из труда, постоянно применяемого ради целей, внутренняя ценность которых признается нами самими.

Таким образом, мы сравнили счастье че­ловека чрезмерно богатого со счастьем чело­века, получающего сто фунтов стерлингов в год. Но вторая часть сравнения была взята в соответствии с существующими предрассуд­ками. Даже при теперешнем состоянии общества мы можем понять, что человек, кото­рый бы постоянно зарабатывал необходимые средства к существованию посредством очень умеренного труда, причем его делам не меша­ли бы сварливость или капризы соседей, был бы не менее счастлив, чем человек, уже рож­денный с этими средствами. При том состоя­нии общества, которое мы рассматриваем и при котором, как мы сейчас увидим, требую­щийся труд будет очень легким, каждому чело­веку отнюдь не будет казаться несчастьем не­обходимость проявлять умеренную деятель­ность и вследствие этого сознавать, что ника­кие удары судьбы не могут лишить его средств к существованию и чувства довольства.

Но указывалось, «что разные люди прояв­ляют совершенно разные степени трудолюбия и усердия и что поэтому было бы несправед­ливо, чтобы они получали одинаковое возна­граждение». Конечно, нельзя отрицать, что достижения людей в добродетелях, как и их полезность, ни в коем случае не могут быть сравниваемы. Очень легко установить, на­сколько теперешняя система собственности со­действует справедливому их вознаграждению. Она предоставляет одному человеку огромные богатства на основании случайности рожде­ния. Человек же, которому удается из нище­ты подняться до достатка, как известно, обычно не совершает этого перехода спосо­бами, делающими честь его добросовестности и полезности. Самые трудоспособные и дея­тельные члены общества часто лишь с боль­шим трудом спасают свои семьи от голода.

Но пройдем мимо вопроса о несправедли­вости, вытекающей из неравного распреде­ления собственности, и рассмотрим, каково должно быть вознаграждение за труд. Если вы трудолюбивы, то вы получите в сто раз больше пищи, чем вы в состоянии съесть, и в сто раз больше одежды, чем вы сможете но­сить. Где же тут справедливость? Если бы даже я был величайшим благодетелем чело­вечества, то разве это основание, чтобы ода­рять меня тем, что мне не нужно, особенно, когда имеются тысячи, которым бы эти из­лишки принесли огромную пользу? Получая их, я не приобрету ничего, кроме удовлетво­рения тщеславия, и, возбуждая зависть, испытаю жалкое удовольствие от возвраще­ния бедным под именем великодушия того, на что разум дает им бесспорное право: так по­рождаются предрассудки, заблуждения и пороки.

Учение о неправедности накопления бо­гатств лежит в основе нравственности, пропо­ведуемой религией. Целью этого ученья было возбуждение в людях личных добродетелей, которые бы противодействовали этой непра­ведности. Самые деятельные учителя церкви были силою вещей принуждены излагать ис­тинную правду об этом важном предмете. Они учили богатых, что принадлежащие им богат­ства только доверены им, что богатые должны будут дать отчет в каждом расходе, что они являются только управителями и ни в коем случае не собственниками *. Недостаток этого учения заключается в том, что оно побужда­ет нас не отказаться от нашей несправедли­вости, а лишь слегка смягчать ее.

* Кн. II, гл. II³. Взгляды Свифта⁴.

Нет истины более простой, чем та, кото­рую оно предполагает. Не существует ни одного человеческого действия и тем более ни одного действия, относящегося к собствен­ности, которое не знало бы градаций в лучшую или худшую сторону и которое нельзя было бы оценивать с точки зрения разума и морали. Человек, признающий, что другие люди обладают такой же природой, как и он сам, и способный понять, какое точно место он занимает с точки зрения беспристрастного наблюдателя, должен ясно сознавать, что деньги, затраченные им на приобретение пред­мета, не приносящего никакой пользы ему самому, использованы плохо, так как они мог­ли бы принести существенную пользу кому-нибудь другому. Человек, рассматривающий свою собственность в свете истины, будет стремиться каждому своему шиллингу дать назначение, соответствующее  требованиям справедливости. Но в то же время он будет испытывать большие страдания, не зная, ка­кое же назначение должно быть дано деньгам с точки зрения справедливости и обществен­ной полезности.

Может ли кто-нибудь сомневаться в пра­вильности этих утверждений? Может ли кто-нибудь сомневаться в том, что, употребляя какую-то сумму денег, большую или малую, на приобретение предмета чистой роскоши, я становлюсь виновен в порочном действии? Давно пора, чтобы этот вопрос был правиль­но оценен. Давно пора либо совершенно отка­заться даже от упоминания таких слов, как справедливость и добродетель, либо признать, что они не позволяют нам окружать себя всяческой роскошью, в то время как другие лишены необходимых средств к существова­нию и счастью.

Религия внушала людям мысль о беспри­страстном характере справедливости, но ее учителя были слишком склонны трактовать дело осуществления справедливости не как обязанность, какой ее надо считать, а как доб­ровольное проявление благородства и велико­душия. Они призывали богатых быть мило­сердными и сострадательными к бедным. Вследствие этого богатые, давая самую нич­тожную долю своих громадных средств на так называемые дела благотворения, ставили себе это в заслугу, вместо того, чтобы считать себя преступными за то богатство, которое они сохраняли.

В действительности, религия приспособ­ляется во всех своих предписаниях к предрас­судкам и слабостям человечества. Ее создатели сообщили миру как раз такую долю истины, которую, по их мнению, мир был склонен признать. Но наступило время отложить на­ставления, предназначенные для слабых разу­мом*, и рассмотреть саму природу и сущность вещей. Если бы религия ясно предписывала нам, что по справедливости люди должны по­лучать все необходимое для их потребностей, то мы начали бы подозревать, что доброволь­ные пожертвования со стороны богатых пред­ставляют весьма обходный путь и недействен­ный способ для достижения указанной цели. Опыт всех времен учит нас, что такой поря­док дает совершенно случайный результат. Ос­новная цель, преследуемая им, заключается в том, чтобы снабжение бедных было передано на усмотрение немногих лиц, которые прояв­ляют мнимое великодушие, распоряжаясь тем, что по существу им не принадлежит, и при­обретают благодарность бедных, уплачивая лишь свой долг.

* I Кор., гл. III, ст. 1, 2⁵.

Это — система милосердия и благотвори­тельности вместо системы справедливости. Она преисполняет богатых безосновательной гордостью, вследствие фальшивых похвал, расточаемых их поступкам, и в то же время делает бедных угодливыми, так как побужда­ет их рассматривать те убогие блага, которые они получают, не как бесспорно им принадле­жащие, но как результат соизволения и ми­лости их богатых соседей.

 

Глава II

ПРЕИМУЩЕСТВА, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ ПРАВИЛЬНОЙ СИСТЕМЫ СОБСТВЕННОСТИ

Противопоставление правильной системы собствен­ности злу, производимому существующей системой; это зло состоит: 1) в чувстве зависимости; 2) в по­стоянном лицезрении картины несправедливости, сби­вающей людей с правильного пути в их желаниях и препятствующей здравомыслию их суждений, — бога­тые превращаются в настоящих нахлебников; 3) в противодействии интеллектуальным достижениям; 4) в умножении пороков — распространение преступ­лений среди бедных, страсти богатых, бедствия войны; 5) в уменьшения народонаселения.

После того как мы поняли справедливость равномерного распределения собственности, нам надо рассмотреть связанные с ним преи­мущества. И здесь мы должны с горечью при­знать, что как бы ни было велико и распро­странено зло, создаваемое монархиями и их дворами, плутовством священников и неспра­ведливостью уголовных законов, это все глу­пости и пустяки по сравнению со злом, вызы­ваемым существующей системой собственности.

Первый ее результат — это уже упоминав­шееся нами чувство зависимости. Несомненно, что придворные настроены низменно, что они интриганы и низкопоклонники и что этими склонностями заражаются от них все слои общества. Но собственность непосредственно порождает в каждом доме подобострастие и раболепие. Понаблюдаем за бедняком, льстя­щим с отвратительной низостью своему бога­тому благодетелю и не находящим слов для выражения благодарности за то, что он имел право требовать с поднятой головой и с со­знанием полной обоснованности своих требо­ваний. Понаблюдаем за слугами, сопут­ствующими своему богатому господину, когда они ловят его взгляд, готовые предупредить его приказание, когда они не дерзают отвечать на его грубости, отдавая все свое время и все усердие в угоду его капризам. Понаблюдаем за торговцем, за тем, как он изучает страсти своих клиентов не с целью их исправления, а с целью удовлетворения, за низостью его лести и за той неизменной последователь­ностью, с которой он превозносит достоинст­ва своего товара. Понаблюдаем за ходом вы­боров, когда в них участвует широкая масса, которую привлекают угодничеством, спаива­нием и подкупом или понуждают недостойным страхом бедности и преследования. Конечно, «век рыцарства» еще не «кончился» *. Еще жив феодальный дух, низводящий массу человечества на уровень рабов и скота, созданного для угождения немногим.

* «Размышления» Берка ⁶.

Мы немало слышали о химерических и не­реальных способах улучшения положения. Конечно, ждать добродетели от человечества было бы химерично и нереально, пока оно ежечасно подвергается развращению и от отца к сыну продает свою независимость и со­весть за ту низменную награду, которой его одаряет гнет. Ни один человек не может быть полезен другим или счастлив сам, если он лишен достоинств, создаваемых твердостью, и не привык предпочитать веления собственного чувства справедливости всем деспотическим приказаниям и обольстительным искушениям. Здесь религия может послужить для иллюст­рации нашего положения. Религия была след­ствием благородного кипения людей, которые давали волю своему воображению в высоких вопросах и без удержу пускались в безбреж­ную область исследований. Поэтому нечего удивляться, если они приходили к несовер­шенным идеям самого возвышенного свойства из числа тех, что создаются интеллектом. Можно привести в виде примера учение ре­лигии о том, что истинное совершенство чело­века заключается в освобождении от влияния страстей, что он не должен иметь искусствен­ных потребностей, чувственных желаний и страхов. Но мысль о возможности освободить человеческий род при теперешних условиях от влияния страстей представляется фантасти­ческой. Люди, ищущие истины и желающие облагодетельствовать человечество, хотели бы устранить внешние влияния, содействующие его дурным наклонностям. Но истинная зада­ча, которую надо было бы всегда иметь в ви­ду, заключается в искоренении всех пред­ставлений о снисхождении и о превосходстве и во внедрении всем людям сознания, что добросердечие они проявлять обязаны и что на просимую ими помощь они имеют право.

Второе зло, вытекающее из существующей системы собственности, заключается в том, что она постоянно выставляет напоказ не­справедливость. Это зло выражается частью в роскоши, частью — в своенравии. Ничего нет более губительного для человеческого ду­ха, чем роскошь. Этот дух, будучи по своей собственной природе существенно активным, неизбежно сосредоточивает свои усилия на какой-либо общественной или личной задаче, а в последнем случае стремится к достижению в чем-нибудь превосходства над другими и чего-нибудь, что должно вызывать уважение и признание других. Сама по себе эта наклон­ность ценнее всяких других. Но существую­щая система собственности направляет ее в сторону приобретения богатства. Показная роскошь богатых постоянно вызывает у зри­телей жажду достатка. Вследствие раболеп­ства и чувства зависимости, которые создают­ся богатством, богатые выдвигаются над общим уровнем как единственное средоточие общего уважения и признания. Напрасны бу­дут умеренность, честность и трудолюбие, напрасны самые высокие силы духа и самое горячее милосердие, если обладатель их будет находиться в материально стесненных обстоя­тельствах. Поэтому приобретение богатства и щеголяние им стали всеобщей страстью. Все построение человеческого общества привело к системе самого узкого эгоизма. Если бы себялюбие и милосердие явно имели бы еди­ную цель, то человек, начавший со стремле­ния к знатности, мог бы со дня на день стано­виться все более великодушным в своих взгля­дах и филантропически настроенным. Но люди привыкли думать, что страсть, описы­ваемая нами здесь, удовлетворяется на каж­дом шагу путем бесчеловечного попирания чу­жих интересов. Богатство достигается посред­ством обмана ближнего и растрачивается в надругательстве над ним.

То зрелище несправедливости, которое вы­ставляет напоказ существующая система соб­ственности, частью заключается в проявлении своенравия. Если вы цените в человеке его любовь к справедливости, то вы должны ста­раться, чтобы принципы ее были усвоены им не только на словах, но на деле. Мы видим порой, что в процессе воспитания начала чест­ности и бескорыстия внушаются системати­чески и что воспитатель не дает простора низ­менным соблазнам себялюбия и лукавства. Но как разрушаются и опрокидываются эти вну­шения, когда ученик вступает на жизненную арену! Если он спросит: «Почему почитают этого человека?», то получит готовый ответ: «Потому, что он богат». Если же он задаст затем вопрос: «Почему он богат?», то в боль­шинстве случаев услышит: «По случайности рождения или вследствие мелочного и низко­го стремления к стяжательству». Система на­копления собственности является следствием гражданского порядка, а он, как нас учат, является продуктом накопленной мудрости. Мудрость же законодателей и сенаторов была направлена на обеспечение самого безобраз­ного и беспринципного распределения собст­венности, которое представляет собой вызов началам справедливости и основам человече­ской природы. Человечество оплакивает бед­ствия крестьянства во всех цивилизованных странах, а когда оно отвращает свой взгляд от этой картины и видит зрелище, представ­ляемое роскошью господ, роскошью высоко­мерной и расточительной, то оно, конечно, ис­пытывает чувства не менее острые. Вот это зрелище и было той школой, в которой обу­чалось человечество. Оно так приучилось к виду несправедливости, гнета и неправедно­сти, что его чувства притупились, а разум стал неспособен понимать природу истинной добродетели.

Когда мы приступали к перечислению зол, проистекающих из накопления собственности, то мы сравнили их размер с размером зла, создаваемого монархиями и дворами. Самое острое осуждение вызывали раздача подачек и денежная коррупция, благодаря которым сотни людей получают вознаграждение не за то, что они служат, но за то, что они предают интересы народов; заработки, достающиеся в результате тяжелого труда, служат для от­кармливания низких прислужников деспотиз­ма. Но земельная рента⁷ в Англии состав­ляет гораздо более крупную сумму платежей чем та, которая, как мы предполагаем, упо­требляется для приобретения необходимого для правительства большинства. Все богат­ства вообще, но особенно наследственные богатства, должны рассматриваться как плата за синекуры там, где сельские и мануфактур­ные рабочие исполняют свои обязанности, а принципалы тратят доход на роскошь и без­делье*. Наследственное богатство — это, в сущности, премия, выплачиваемая за безделие, это огромный ежегодный сбор, затрачи­ваемый на то, чтобы человечество оставалось в состоянии грубости и невежества. Бедные остаются невежественными за отсутствием досуга. Богатые имеют, конечно, возможность получать лоск и образование, но их оплачи­вают за то, что они беспутны и ленивы. Са­мые сильные средства злонамеренно и систе­матически применяются для того, чтобы поме­шать им развить свои способности и стать полезными для людей.

* Эту мысль можно найти у Огильви в опублико­ванном около двух лет тому назад труде «Исследова­ние о праве собственности на землю» (ч. I, раздел iii, § 38 и 39)⁸. Рассуждения этого автора представляют порой значительный интерес, хотя он ни в коем случае не вскрывает самого корня зла.

Если бы цитирование работ авторитетных лиц за­меняло правильный метод рассуждения, то многим чи­тателям было бы интересно вспомнить тех писателей, которые открыто нападали на систему накопления бо­гатств. Самый известный из них Платон⁹ и его трак­тат о государстве. По его стопам пошел Томас Мор¹⁰ в «Утопии». Образцы очень глубоких рассуждений на ту же тему можно найти в «Путешествиях Гулли­вера»¹¹, особенно в ч. IV, гл. VI. Мабли¹² в книге «О законодательстве» широко показал преимущества равенства, но затем оставил этот вопрос в сознании безнадежности дела, так как придерживался мнения о неисправимости человеческих пороков. Уоллес¹³, со­временник и противник Юма¹⁴, в трактате, озаглавлен­ном «Различные представления о человечестве, приро­де и судьбе», щедро восхваляет ту же систему и отка­зывается от нее только из опасения чрезмерного пере­населения земли (см. гл. VII)¹⁵. Большое практиче­ское значение имеет опыт Крита, Спарты, Перу и Па­рагвая¹⁶. Этот перечень можно было бы легко расши­рить, если прибавить к нему те труды, в которых бы­ла сделана лишь попытка приблизиться к изложенным принципам и авторы которых лишь вскользь положи­тельно высказывались об учении, таком интересном и ясном, что его уже никогда нельзя будет с корнем вырвать из человеческого сознания.

Указания на несовершенства системы Платона и других писателей несущественны. Они, скорее, укреп­ляют воздействие их суждений, так как свидетельст­вуют о значении поддерживаемых ими взглядов, убе­дительность которых была так велика, что они овла­дели умами, несмотря на невозможность для них устра­нить трудности, связанные с их принципами.

Это приводит нас, в-третьих, к замечанию, что существующая система собственности есть подлинно уравнительная система для че­ловеческого рода, поскольку мы признаем, что развитие интеллекта и поощрение истины более ценны и более существенны для человека, чем удовлетворение его тщеславия и его вожделений. Накопление собственности втап­тывает в грязь мыслительные способности, оно глушит искры дарования и погружает большую часть человечества в низкие заботы, помимо того, что оно лишает богатых, как мы уже говорили, самых благодетельных и целе­сообразных побуждений к действию. Если бы излишняя роскошь была устранена, то исчез­ла бы надобность в значительной части физи­ческого труда, а остальная часть, добросовест­но распределенная между всеми трудоспособ­ными и здоровыми членами общества, не бы­ла бы обременительна ни для кого. Каждый человек пользовался бы умеренной, но здоро­вой пищей, каждый имел бы возможность разумно осуществлять все свои физические функции, что создавало бы бодрость духа, никто не тупел бы от усталости, но все имели бы досуг для развития доброжелательных и человеколюбивых склонностей души и для упражнения способностей, направленных на интеллектуальное совершенствование. Какой контраст представляет эта картина с тепе­решним состоянием человеческого общества, где крестьянин и рабочий трудятся, пока их разум не оцепенеет от изнурения, пока их мускулы не огрубеют и не отвердеют от по­стоянного напряжения, а тела не будут пора­жены болезнями, обрекающими их на безвре­менную смерть. Каков же результат такой не­соразмерной и беспрестанной работы? По ве­черам они возвращаются к своим семьям, полунагим, изнуренным голодом и живущим в жалких убежищах, предоставленные на волю немилосердных стихий. Эти люди лишены ма­лейших знаний, за теми редкими исключения­ми, когда им помогает показная благотвори­тельность.  Но тогда первые же полу­ченные ими уроки приводят их к бесчестному раболепству. И все это в то время, когда их богатые соседи..., но о них мы уже гово­рили.

А как быстро и великолепно шло бы раз­витие умственных способностей людей, если бы все они имели доступ в мир познания. Сейчас девяносто девять человек из ста име­ют не больше возможности систематически упражнять свои склонности к мышлению и удовлетворять свою любознательность, чем животные. Каково могло бы быть состояние общественной мысли у народа, если бы все люди были наделены знаниями, если бы все освободились от оков предрассудков и слепой веры, приняли бы с безбоязненным доверием внушения истины и сон душ был бы прерван навсегда! Можно предположить, что различие в силе рассудка до известной степени сохрани­лось бы навсегда, но правильно было бы ду­мать, что в эту эру гений человечества пре­взойдет все достижения мысли, известные до сих пор. Талант не будет подавляться искус­ственными потребностями и скаредным покро­вительством. Люди будут проявлять свои да­рования, освобожденные от ощущения прене­брежительного отношения к себе и терзающего их чувства гнета. Они будут свободны от тех страхов, которые постоянно направляют мысль на личные выгоды, и потому сумеют вольно развиваться в чувствах великодушных и в сознании общественного блага.

От вопросов умственного развития обра­тимся к проблеме нравственного совершенст­вования. Тут также очевидно, что все поводы к преступлениям будут пресечены навсегда. Все люди ценят справедливость. Они понима­ют, что они существа одной общей природы, и сознают правильность такого обращения друг с другом, которое основывалось бы на одной общей мерке. Каждый человек стремит­ся помогать другим, как бы ни объяснять это; мы можем приписать это свойство инстинкту, присущему человеческой природе, благодаря которому оно становится источником личного удовлетворения, или считать, что такое пове­дение вытекает из понимания разумности вза­имного содействия. Во всяком случае, оно настолько неизбежно входит в состав челове­ческого сознания, что ни один человек не со­вершает ни одного, самого преступного дейст­вия, не измыслив прежде какого-нибудь лож­ного умозаключения, какого-нибудь оправда­ния, которое должно доказать ему самому, что он поступает правильно*. Отсюда вытекает, что преступление, нарушение одним челове­ком безопасности другого, чуждо человеческому сознанию и что ничто не могло бы побудить его к этому, кроме давления острой необ­ходимости. Если остановиться на существую­щем сейчас устройстве человеческого общест­ва, то очевидно, что первым совершил правона­рушение тот, кто создал для себя преимущест­венное положение, то есть воспользовался сла­бостью своих соседей для обеспечения за со­бой некоторых исключительных привилегий. Понятно, что, с другой стороны, человеку, который решился положить конец этому поло­жению и настоятельно потребовал себе то, что было излишним для владельца, но крайне нужно ему самому, казалось, что он лишь вос­станавливает нарушенные законы справедли­вости. Надо признать, что если бы не приве­денное правдоподобное объяснение, то нельзя было бы поверить в существование на свете таких явлений, как преступления.

*Кн. II, гл. III¹⁷.

Обильный источник преступлений заклю­чается в том обстоятельстве, что один человек с излишком обладает тем, чего другой лишен. Надо переделать самую природу че­ловеческого сознания для того, чтобы поме­шать этому обстоятельству могущественно влиять на человека, когда он начинает ясно понимать существо положения. Человек дол­жен быть лишен чувств, удовлетворенные вожделения и тщеславие должны перестать доставлять ему удовольствие для того, чтобы он мог спокойно лицезреть исключительные права других на такие удовольствия. Он дол­жен быть лишен чувства справедливости, что­бы целиком и полностью оправдывать совместное существование бок о бок излишеств и нужды.

Конечно, правильный метод исправления неравенства должен быть дан разумом, а не сводиться к насилию. Но существующий по­рядок непосредственно ведет к тому, что люди убеждаются в бессилии рассудка. Несправед­ливость, вызывающая их нарекания, сохра­няется при помощи насилия, и они чересчур легко склоняются к мысли исправить ее с по­мощью силы же. Они стремятся только к час­тичному устранению несправедливости, кото­рая, как их учат, необходима, в то время как более мощные силы разума признают ее дес­потической вообще.

Насилие было порождено исключительны­ми привилегиями. Оно могло случайно по­явиться среди дикарей, чьи аппетиты превос­ходили их припасы или чьи страсти разгора­лись при виде предмета их вожделений, но по­степенно такое насилие должно было прекра­титься по мере развития разума и цивилиза­ции. Однако накопленная собственность уста­новила свое владычество, и с этого времени началась открытая борьба между силой и хит­ростью одной стороны и силой и хитростью — Другой. В этом случае ожесточенная и необ­думанная борьба нуждающихся представляет несомненное зло. Они стремятся нанести удар тому самому делу, в успехе которого они глу­бочайшим образом заинтересованы; они за­держивают торжество правды. Но по-настоящему преступны злобные и пристрастные склонности людей, думающих только о себе и пренебрегающих интересами других; к та­ким людям относятся богатые.

Дух угнетения, дух рабства и дух обма­на — вот они-то и представляют непосредст­венное порождение существующей системы собственности. Они одинаково враждебны умственному и нравственному совершенство­ванию. А неотделимыми их спутниками явля­ются другие пороки, именно зависть, злоба и мстительность. В таком обществе, в котором люди жили бы, пользуясь избытком всего, и где делили бы поровну дары природы, подоб­ные чувства неизбежно исчезли бы. Узкие принципы эгоизма пропали бы. Люди не бы­ли бы вынуждены создавать свои собственные маленькие запасы или с трудом удовлетво­рять постоянно дающие о себе знать потреб­ности, они слили бы свое индивидуальное су­ществование с помыслом об общем благе. Никто не был бы врагом своего соседа, пото­му что отпало бы все то, за что надо бороться; в итоге человеколюбие приобрело бы ту власть, какая предназначена ему разумом. Дух людской избавился бы от постоянных забот о телесных потребностях и свободный вступил бы в область мысли, предназначен­ной для него. Все помогали бы друг другу в деле расширения познания.

Обратим на минуту наше внимание на пе­реворот в принципах и привычках, происте­кающий непосредственно из неравномерного распределения собственности. Пока не было такого распределения, люди знали, что нужно для удовлетворения их потребностей, и до­ставали то, что им требовалось. Все то, что выходило за эти пределы, не вызывало инте­реса. Но как только началось накопление соб­ственности, люди тотчас приступили к изуче­нию тех способов, которые позволили бы им располагать излишками с наименьшей выго­дой для соседей или, иными словами, таким образом, чтобы эти излишки составляли их собственность. Они в течение некоторого времени продолжали скупать только одни предметы потребления, но уже скоро начали покупать и людей. Тот, кто сам обладает из­бытком или наблюдает его у других, вскоре начинает замечать ту власть, которую избы­ток дает над умами других людей. Отсюда проистекают такие страсти, как тщеславие и чванство. Отсюда деспотические навыки лю­дей, испытывающих отраду от сознания соб­ственного ранга, отсюда беспокойное тщесла­вие тех, чье внимание сосредоточено на воз­можном будущем.

Из всех человеческих страстей самые боль­шие опустошения производит тщеславие. Оно захватывает область за областью и королев­ство за королевством. Оно распространяет кровопролития, бедствия и войны по всему лицу земного шара. Но самая эта страсть, как и способы ее удовлетворения, представляет собой следствие господствующей системы распределения собственности*. Только благодаря накоплению один человек может приобре­сти непререкаемый перевес над множеством других люден. Благодаря определенному спо­собу распределения дохода существующие сей­час в мире правительства удерживают свою власть. Нет ничего более легкого, чем вверг­нуть народы, так организованные, в войну. Но если бы Европа была сейчас вся населена людьми, обладающими достатком, и ни один не имел бы ничего излишнего, то что могло бы заставить разные страны вступать между собой в войну? Если вы хотите ввергнуть лю­дей в войну, то вы должны выставить какие-нибудь приманки. Если нет такой системы, которая, господствуя и владея силой издав­на, могла бы дать вам людей для ваших целей, то вы должны для привлечения каждого от­дельного человека применять убеждения. Но ведь это совершенно безнадежная задача — побудить людей таким способом к уничтоже­нию друг друга. Отсюда ясно, что война во всех своих ужасных проявлениях представля­ет собой порождение неравномерного распре­деления собственности. До тех пор, пока ос­тается этот источник зависти и коррупции, все разговоры о всеобщем мире будут химеричны. Как только будет уничтожен этот источник, исчезнут также его следствия. Соб­ственность сливает людей в одну общую мас­су, чтобы легко распоряжаться ими как при­митивным механизмом. Когда этот камень преткновения будет удален, каждый человек будет в тысячу раз теснее соединен со своим соседом в любви и взаимном доброжелатель­стве, но каждый человек будет думать и су­дить самостоятельно. Пусть защитники су­ществующей системы по крайней мере заду­маются над тем, что они защищают, и пусть они не сомневаются в существовании доводов в пользу нового порядка, приобретающих большой вес, когда наблюдаешь указанные пороки.

* Кн. V, гл. XVI¹⁸.

Существует еще одно обстоятельство, хотя и менее значительное, чем перечисленные, но все же заслуживающее упоминания. Это воп­рос о населении. Было вычислено, что сред­ний уровень земледелия может быть настоль­ко улучшен, чтобы дать питание населению, в пять раз превосходящему современное*. В че­ловеческом обществе действует правило, по которому количество населения постоянно удерживается на уровне, соответствующем имеющимся средствам существования. Напри­мер, у бродячих племен в Америке и Азии мы никогда на протяжении долгого времени не наблюдали такого роста народонаселения, ко­торое потребовало бы обработки земли. Сре­ди цивилизованных народов Европы количе­ство средств существования удерживается в определенных пределах вследствие монополь­ных прав на землю, поэтому если бы населе­ние сильно возросло, то низшие слои населе­ния оказались бы еще менее способны обеспе­чивать себе необходимые средства существования. Бывают, несомненно, исключительные стечения обстоятельств, благодаря которым порой в этом отношении происходят какие-то изменения, но в обычных условиях количест­во населения в течение веков остается на од­ном уровне. Таким образом, можно считать, что установившаяся система собственности душит большое количество наших детей уже в колыбели. Какова бы ни была ценность чело­веческой жизни, или, правильнее, какой бы ни стала способность человека к счастью в об­ществе свободных и равноправных людей, система, против которой мы здесь возражаем, может рассматриваться как система, на самом пороге жизни уничтожающая четыре пятых ее ценности и счастья.

* Огильви (ч. 1, раздел iii, § 35) ¹⁹.

 

Глава III

ВОЗРАЖЕНИЕ ПРОТИВ НАШЕЙ СИСТЕМЫ, ОСНОВАННОЕ НА МЫСЛИ О ПОЛОЖИТЕЛЬНОМ ВЛИЯНИИ РОСКОШИ

Сущность этого возражения.— Ненужность роскоши как для населения, так и с точки зрения совер­шенствования человеческого разума.— Истинный ее характер.

Наши идеи о справедливости и о совершен­ствовании так же стары, как литература и мысль вообще. В отдельных разрозненных своих частях они во все времена увлекали лю­дей пытливых, но возможно, что они никогда не были представлены все вместе таким обра­зом, чтобы поразить умы своей последова­тельностью и красотой. Они давали людям возможность предаться приятным мечтам, но затем их неизменно оставляли, как непрактич­ные. Мы изучили те возражения, которыми обосновывали эту предполагаемую непрактич­ность; ответы на эти возражения помогут нам постепенно так развить предлагаемую систе­му, что ее завершенность и правильное соот­ношение ее частей сумеют убедить самые предвзятые умы.

Существует одно возражение, особенно привившееся на английской почве. Его мы рассмотрим в первую очередь. Некоторые ут­верждали, «что частные пороки приносят пользу обществу». Этот принцип, прямолиней­но выраженный одним из его первых защитни­ков*, был видоизменен его более ловкими преемниками**. Они говорили, «что истин­ной мерой добродетели и порока служит полезность и что поэтому именование роско­ши пороком представляет глупую клевету». Они считали, что роскошь, каковы бы ни бы­ли предрассудки, выдвинутые циниками и ас­кетами против нее, составляет ту богатую и плодородную почву, которая довела до пол­ноты истинное благоденствие людей. Если бы не роскошь, то люди навсегда остались бы дикарями, живущими в одиночку. Роскошь побудила строить дворцы и населять города. Как могла бы какая-нибудь страна иметь большое народонаселение без тех ремесел, ко­торыми заняты толпы ее жителей? Истинный благодетель человечества это не совестливый ханжа, потворствующий своей благотвори­тельностью апатии и лени, это не угрюмый философ, читающий лекции о бесплодной мо­рали, но это изящный сластолюбец, который дает тысячам спокойный и здоровый труд, предназначенный для поставки лакомств к его столу, который объединяет далекие друг от друга народы в торговле, снабжающей его предметами домашнего обихода, и который покровительствует изящным искусствам и всему возвышенному, что только создает во­ображение, для украшения своего жилища.

* Мандевиль. Басня о пчелах²⁰

** Ковентри – в сочинении, озаглавленном "Филемон к Гидаспу"²¹ и Юмом – в "Очерках" (ч. II, очерк II)²².

Я. привел это возражение для того, чтобы не казалось, будто упущено что-то существен­ное, а не потому, что оно нуждается в особом рассмотрении. Правильный ответ можно уже предвидеть. Мы знаем, что количество насе­ления в стране предопределяется характером ее земледелия. Поэтому если есть убедитель­ные основания к тому, чтобы люди занялись сельским хозяйством, то количество населе­ния, без сомнения, может быть повышено до того уровня, который будет обеспечен продук­тами земледелия. Но если население однажды приступило к сельскому хозяйству, то оно ни­когда не оставляет его, кроме случаев, когда ему положительно чинят препятствия. Лишь земельная монополия принуждает людей не­охотно оставлять большие земельные участки невозделанными, либо плохо или недостаточно обработанными, в то время как население ис­пытывает нужду. Если бы земля была всегда Доступна тому, кто желает ее обрабатывать, то нельзя поверить, чтобы она не возделыва­лась в соответствии с потребностями общины; по той же самой причине не существовало бы серьезных препятствий к росту населения.

Несомненно, что количество ручного труда было бы гораздо меньше того, который применяется сейчас жителями любой культур­ной страны, так как сейчас вероятно только одна двадцатая часть жителей занята в сель­ском хозяйстве, дающем всем средства суще­ствования. Однако никто не сочтет такой до­суг бедственным.

Что же касается того, каким благодетелем является сластолюбец для человечества, то этому сорту благодеяния обязаны своим су­ществованием все виды преступлений и нрав­ственного зла в человечестве. Если жизнь ра­зумная должна быть предпочтена чисто жи­вотному существованию, если каждый рассу­дительный исследователь должен желать, что­бы не просто расширялось народонаселение, но чтобы умножалось его благоденствие, то тогда сластолюбцы должны быть признаны отравой человеческого рода.

 

Глава IV

ВОЗРАЖЕНИЕ ПРОТИВ НАШЕЙ СИСТЕМЫ, ОСНОВАННОЕ НА ОПАСЕНИИ СОБЛАЗНОВ ПРАЗДНОСТИ

Сущность этого возражения. — Новому устройству общества должно предшествовать серьезное развитие сознания. — Количество ручного труда, потребного при таком устройстве, будет ничтожно. — Всеобщее стрем­ление к почету. — Влияние этого стремления при новом устройстве общества, его преодоление, в конце концов, более высокими устремлениями в будущем.

Другое возражение, которое выдвигалось против устройства общества, препятствующе­го накоплению собственности, заключается в том, «что оно положит конец трудолюбию. В торговых странах мы наблюдаем чудеса, производимые страстью к наживе. Их жители покрывают моря своими кораблями, поражают человечество изощренностью своих выдумок, при помощи своего оружия держат в под­чинении обширные континенты в разных частях света; они способны бросить вызов самым мощным союзам, и подавленные налогами и долгами, они создают новые богатства под бременем уже накопленных. Можно ли легко расстаться с системой, отмеченной такой неис­сякаемой силой? Можно ли поверить, что люди, не имея уверенности в возможности применить накопленное для своего личного удовлетворения, будут его заботливо беречь? Может оказаться, что сельское хозяйство, как и торговля, больше всего процветает тог­да, когда оно свободно от контроля, но под­вергнутое жестким правилам оно чахнет к погибает. Установите только в качестве об­щественного принципа, что ни один человек не должен получать для своего личного поль­зования больше, чем нужно для удовлетворе­ния его потребностей, и вы увидите, как вес-люди равнодушно прекратят ту работу, кото­рая сейчас напрягает все их способности. Че­ловек — создание чувственное, и поэтому, ког­да мы пытаемся напрячь его умственные силы и управлять им при помощи одного разума то мы только обнаруживаем свое незнание его природы. Себялюбие — это истинный побу­дительный мотив наших действий*. Поэтому даже если обнаружится, что оно ведет за со­бой пороки и предубеждения, то все равно попытки преодолеть его окажутся в лучшем случае не более, чем прекрасной мечтой. Если бы люди поняли, что, не нуждаясь в примене­нии личного труда, они могут предъявить притязания на излишки, которые имеет сосед, то безделие постепенно разрушило бы их спо­собности; подобное общество будет обречено либо на голодную смерть, либо в интересах собственной защиты должно будет вернуться к той системе несправедливости и низкой ко­рысти, которую мыслители-теоретики будут постоянно бесцельно осуждать».

* Для изучения этого принципа см. кн. IV, гл. VIII²³.

Таково основное возражение, мешающее людям уступить без сопротивления доводам, только что нами приведенным. В ответ надо прежде всего сказать, что равенство, за кото­рое мы ратуем, наступает после большого ин­теллектуального совершенствования. Такой решительный переворот в человеческих делах не может произойти до тех пор, пока человече­ский дух не будет высоко развит. Сейчас чело­вечество переживает возраст просвещения, но можно думать, что оно еще не достаточно про­свещено. При осуществлении мысли об урав­нении собственности может произойти беспо­рядок из-за поспешных и непродуманных мер. Но неизменную систему этого рода мож­но установить только при спокойной и ясной вере в справедливость, справедливость — вза­имно оказываемую и проявляемую, при вере в счастье, которое возникнет, когда будут оставлены наши самые закоренелые привычки. Попытки, сделанные без такой подготовки, приведут только к замешательству. Они дадут кратковременный результат, затем последует новое, еще более варварское неравенство. Все люди со своими низменными вожделениями будут только ждать удобного случая, чтобы удовлетворить жажду власти или любовь к почету за счет своих беспечных соседей.

Можно ли поверить, что состояние такого большого интеллектуального совершенства окажется только предвозвестником варварст­ва? Правда, дикари подвержены той слабости, которая зовется беспечностью. Но цивилизо­ванные государства являют картину особой активности. Разум, острота исследования, усердие в преследовании цели — все это при­водит в действие совокупность человеческих способностей. Мысль родит мысль. Ничто не может положить предела поступательному развитию духа, кроме гнета. Но поскольку люди не будут подвергаться гнету, они все будут равны, все будут независимы и все бу­дут жить в довольстве.

Замечено, что установление республики всегда сопровождалось энтузиазмом общест­ва и неудержимым духом предприимчивости. Можно ли поверить, что равенство, этот ис­тинный республиканизм, окажется менее дей­ственным? Правда, замечено также, что в рес­публиках подъем раньше или позже начинает ослабевать. Республиканизм — это не то сред­ство, которое уничтожает зло в самом его кор­не. Несправедливость, гнет и бедность могут найти себе пристанище в этих видимо счаст­ливых странах. Но что сумеет сдержать усер­дие и помешать успехам там, где неизвестны будут привилегии собственности?

Сила этого довода еще усугубится, если мы задумаемся над количеством труда, потребного в условиях уравнения собственности. Сколько потребуется того усилия, которого, как предполагается, так боятся многие члены общины? Оно составит такое легкое бремя, что скорее будет похоже на приятное развле­чение и легкий моцион, чем на труд. В описы­ваемой общине вряд ли кто-нибудь будет счи­тать себя вследствие своего положения или призвания освобожденным от физического труда. Там не будет богатых, предающихся праздности и жиреющих за счет труда своего ближнего. Математик, поэт и философ извле­кут новый запас бодрости и энергии из той работы, которую им придется делать и кото­рая позволит им чувствовать себя людьми. Там никто не будет занят на производстве безделушек и предметов роскоши, никто не будет направлять колеса сложного правитель­ственного механизма, не будет сборщиков на­логов, надсмотрщиков, акцизных и таможен­ных чиновников, писцов и секретарей. Не бу­дет существовать ни флотов, ни армий, не будет ни придворных, ни лакеев. Сейчас большое число жителей в каждой культурной стране занято совершенно бесполезными де­лами, в то время как крестьянство беспрестан­но трудится для того, чтобы эти люди могли сохранять свое положение, более вредное, чем всякое безделие.

Вычислено, что в Англии не более одной двадцатой части населения серьезно и основательно занимается сельским хозяйством. Прибавьте к этому, что по самой своей сущности земледелие в некоторые времена года за­нимает людей полностью, а в другие периоды оставляет их сравнительно свободными. Мы можем эти периоды считать равноценными времени, которого при умелом руководстве достаточно в обществе с простой организаци­ей для производства орудий, для прядения, для шитья одежды, хлебопеченья, убоя и раз­делки скота. При теперешнем состоянии об­щества ставится задача умножения количест­ва затрачиваемого труда, но при ином его состоянии задача будет заключаться в сокра­щении этого труда. Большая несоразмерная сумма богатств отдана в руки немногих, при­чем люди постоянно применяют всю свою изобретательность для изыскания способов, которые позволили бы это богатство еще уве­личить. В феодальные времена владетельный лорд призывал бедных, чтобы они пришли к нему и ели продукты, полученные с его по­местья, при условии, что они будут носить его ливрею и стоять строем для оказания чести его высокорожденным гостям. Сейчас, когда обмен облегчился, мы отказались от таких упрощенных приемов и принуждаем людей, которых мы содержим за счет своего дохода, давать в обмен свое умение и труд. Поэтому в упомянутых, например, случаях мы оплачи­ваем портного, чтобы он разрезал наше сукно на куски и затем снова сшил их, а также укра­сил его строчкой и разными отделками, без ко­торых, как показывает опыт, оно ничуть не бы­ло бы менее полезно. Мы же для новых условии общества желаем самой строгой простоты.

Из данного здесь наброска видно, что бу­дет вполне достаточно труда каждого двадца­того человека в общине для обеспечения остальных всем абсолютно необходимым. И если затем вместо того, чтобы эту работу выполняло такое небольшое число людей, рас­пределить ее дружески между нами всеми, то она займет двадцатую часть времени у каж­дого. Предположим, что труд берет сейчас у каждого работоспособного человека десять часов в сутки, что, при учете часов сна, отды­ха и еды, составляет вполне достаточную ве­личину. Из этого вытекает, что полчаса, за­трачиваемые ежедневно на добросовестный физический труд каждым членом общины, позволят снабдить всех в должной мере всем необходимым. Кто же может испугаться такой деятельности? Всякий, кто видит, как люди неустанно трудятся в нашем городе и на на­шем острове, не сумеет даже поверить, что, работая ежедневно полчаса времени, мы во всех смыслах будем более счастливы и ока­жемся в лучшем положении, чем сейчас. Возможно ли любоваться такой прекрасной и бла­городной картиной независимости и доброде­тели, где каждый человек имеет столько досуга для упражнения самых благородных сторон своего духа, и не чувствовать при этом, как сама душа возвышается от восторга и надежды?

Когда мы говорим, что люди погрузятся в безделие, если их не будет возбуждать стремление к наживе, то это, конечно, значит, что мы очень мало изучали побуждения, которые управляют сейчас человеческим рассудком. Нас вводит в заблуждение кажущееся корыс­толюбие человечества, и мы воображаем, что накопление богатства составляет его великую цель. Но дело обстоит совершенно иначе. Сейчас основная страсть человеческого духа заключается в любви к почету. Нет сомнения, что имеется общественный класс, постоянно подстрекаемый голодом и нуждой, который не имеет досуга для побуждений менее грубых и материалистических. Но разве класс, находя­щийся непосредственно над ним, менее трудо­любив, чем он? Я совершаю определенный вид работы для удовлетворения своих непо­средственных нужд. Но эти потребности удов­летворяются быстро. Остальной труд затра­чивается на то, чтобы я мог носить лучшую одежду, чтобы мог нарядить свою жену, что­бы иметь не только укрытие, но красивое жилище, не только хлеб или мясо для еды, но чтобы они были поданы в соответствующем виде. Разве я проявил бы интерес ко всему этому, если бы жил на пустынном острове и никто не мог бы наблюдать мое хозяйство? Если я слежу за всем, что окружает мою лич­ность, то разве существует в этом окружении хоть что-нибудь, не предназначенное для то­го, чтобы возбуждать почтение соседей или предохранять от их презрения? С этой целью купец пренебрегает опасностями, связанными с морем, а механик-изобретатель приводит в действие все силы своего ума. Солдат насту­пает на самое пушечное дуло, государствен­ный деятель подвергает себя ненависти воз­мущенной толпы, и все это потому, что они не могут примириться с тем, чтобы прожить жизнь без почета и уважения. Это и есть при­чина всех великих деяний человеческих, за исключением некоторых более высоких моти­вов. Мы о них сейчас упомянем. Ум человека, которому не о чем заботиться, кроме удовлет­ворения животных потребностей, едва ли ког­да-нибудь пробудится из своего дремотного состояния; но жажда признания толкает нас на самые невероятные подвиги. Очень часто можно встретить людей, превосходящих всех остальных своей активностью и в то же время непростительно безразличных к улучшению своих денежных дел.

В действительности сторонники рассмат­риваемого суждения не понимали своего соб­ственного аргумента. Они сами не могли ис­кренно верить, что людей побуждает к дейст­вию только желание наживы, но им казалось, что в условиях имущественного равенства ничто не будет возбуждать интереса людей. Сейчас мы посмотрим, какая имеется в этом доля истины.

Вполне очевидно, что стремление к почету ни в коем случае не устраняется при таких общественных условиях, которые несовместимы с накоплением собственности. Люди, лишившись возможности приобретать уважение соседей или избегать их пренебрежения с помощью одежды и обстановки, направят свою страсть к почету по другому руслу. Они будут стараться избегать упрека в праздности так же старательно, как теперь они избегают упре­ка в бедности. Сейчас только такие люди без­различны к впечатлению, производимому их наружностью и видом, на лицах которых лежит печать голода и нужды. Но в условиях общества, где все равны, никто не будет знать гнета бедности, и более тонкие склонности души сумеют проявить себя. Поскольку чело­веческое сознание вообще достигнет, как мы только что показали, высокой степени совер­шенства, постольку импульсы, приводящие его в действие, будут сильнее, чем когда-либо прежде. Велика будет тогда активность об­щественного духа. Досуг умножится, а досуг для просвещенного ума это как раз то, что нужно для великих дел, вызывающих призна­ние и уважение. В состоянии спокойного досу­га никто, кроме людей самого возвышенного духа, не сумеет существовать, не испытывая жажды почета. Эта страсть, не растраченная по ложным путям в бесплодных блужданиях, будет искать благороднейших выходов и по­стоянно оплодотворять предприятия, предна­значенные для общественного блага. Челове­ческий разум, который, вероятно, никогда не достигнет предела в совершаемых им откры­тиях и в собственном совершенствовании, бу­дет развиваться с такой быстротой и такой твердой поступью, которых мы в настоящее время даже не в состоянии себе представить.

Страсть к славе, несомненно, обманчива. Подобно всякой другой иллюзии, и она, в свою очередь, будет распознана и устранена. Это химеричный фантом, который, конечно, достав­ляет нам некоторое неполное удовлетворение до тех пор, пока мы поклоняемся ему, но который всегда до известной степени разоча­ровывает нас и не выдерживает испытания опытом. Мы не должны любить ничего, кроме добра, чистого и неизменного счастья, бла­га для большинства, добра для всех. Сверх этого нет ничего существенного, кроме спра­ведливости, принципа, покоящегося на той единственной предпосылке, что все люди представляют существа одной общей природы и что они имеют право, с некоторыми ограни­чениями, на одинаковые блага.

Кто из нас утвердит эту идею справедли­вости, — не существенно, лишь бы достичь ее. Справедливость имеет еще то преимущест­во, помогающее опровергнуть суждение о пра­вильности приведенных ранее расчетов, что она доставляет единственное прочное счастье тем людям, которые ее соблюдают, и в то же время представляет благо для всех. Слава же не может принести мне пользы, так же как она не может служить добрым намерениям других людей. Человек, действующий из люб­ви к ней, может содействовать общественному благу, но если он и содействует, то путем кос­венным и побочным. Слава представляет цель ложную и обманчивую. Если она означает, что обо мне складывается суждение более положительное, чем я заслуживаю, то стре­миться к ней порочно. Если же она дает точ­ное отражение моих свойств, то она полезна только в том смысле, что она поможет мне сде­лать много добра тем людям, которым хорошо известны пределы моих дарований и чест­ность моих намерений.

Жажда славы, укоренившись в душах, сформировавшихся при теперешней системе, часто приводит к еще большим порокам. Се­бялюбие — это тот плод, который порождает­ся привилегиями. Поэтому когда это себялю­бие перестает искать удовлетворения в об­щественных делах, то оно очень часто суживается до поисков личных удовольствий либо чувственных, либо интеллектуальных. Но этого не может быть там, где уничтожены привилегии. Там не будет условий, потворст­вующих себялюбию. Тогда всепобеждающее представление об общем благе непреодолимо овладеет нами. Нам не потребуется никаких личных мотивов, когда мы ясно увидим, что наш труд приносит пользу стольким людям в течение длительного периода, когда мы пой­мем, как связаны причины и следствия в бес­конечную цепь, так что ни одно добросовест­ное усилие не может пропасть даром и долж­но принести пользу века спустя после того, как сам человек давно сошел в могилу. Это возбудит общее сочувствие и послужит при­мером для всех.

 

Глава V

ВОЗРАЖЕНИЕ ПРОТИВ НАШЕЙ СИСТЕМЫ, ОСНОВАННОЕ НА ЕЕ НЕУСТОЙЧИВОСТИ

Основания этого возражения. — Его серьезное зна­чение. — Ответ. — Введение системы должно быть об­условлено: 1) глубоким чувством справедливости; 2) ясным пониманием существа счастья, как явления чисто интеллектуального, не доставляемого чувствен­ными радостями или иллюзорными удовольствиями. — Влияние перечисленных страстей. — Личная предусмо­трительность или тщеславие не будут побуждать лю­дей к накоплению богатств.

Теперь перейдем к другому возражению. Иногда те, кто не согласен с излагаемым здесь учением, говорят, «что равенство, возможно, содействовало бы совершенствованию людей и их счастью, если бы только человеческая природа допускала длительное сохранение по­добных общественных условий, однако все та­кие надежды должны оказаться бесплодными. Под знаменем равенства сегодня наступит замешательство, а завтра вернутся старые пороки и привилегии. Богатые, принеся самые Щедрые жертвы, приведут общество только к варварству, с которого, как с нового детства, снова должно начаться развитие идей и начал гражданского общества. Природу человека нельзя изменить. В обществе обнаружится по крайней мере несколько порочных и коварных членов, которые попытаются обеспечить себе некоторые преимущества по сравнению с ос­тальными. Человеческие умы не приобретут такого полного единообразия, которое тре­буется при состоянии имущественного равен­ства; разнообразие мнений, которое до изве­стной степени навсегда сохранится, должно неизбежно ниспровергнуть утонченную систе­му умозрительного совершенства».

Из всевозможных возражений это самое существенное. Нам очень важно в таком серьезном вопросе не поддаться на какие-либо соблазны произвольных умозаключе­ний. Было бы действительно плачевно, если бы, расставшись с теми общественными условиями, при которых достигнуты такие успехи человеческим сознанием, мы погрузи­лись бы в варварство в попытке осуществить пустые измышления. Но хуже всего, если только это возражение правильно, что нет ни­каких средств для устранения такой опасно­сти. Человеческий разум неизбежно разви­вается. То, что он видит и чему удивляется, он рано или поздно захочет достичь. Таковы неустранимые законы нашей природы. Но ведь невозможно не видеть прелести равенст­ва и не обольститься теми преимуществами, которые оно обещает. Последствия ясны. Лю­ди, согласно этим рассуждениям, склонны некоторое время успешно двигаться вперед, но затем в самом своем стремлении к дальнейшим успехам они неизбежно опускаются ниже уровня своих возможностей и оказываются вынуждены снова вступить на повседневную стезю. В этом возражении человек изобра­жается как горький неудачник, у которого достаточно разума, чтобы понять, где добро, но слишком мало его, чтобы суметь это добро осуществить. Посмотрим, действительно ли равенство, однажды установленное, окажется таким ненадежным, как здесь изображено.

Приступая к ответу на это возражение, надо прежде всего запомнить, что предпола­гаемые нами здесь условия равенства не представляют собой результата случайных обстоятельств, не возникают по приказу на­чальства и не создаются в итоге весьма убе­дительных внушений немногих просвещенных мыслителей, но вытекают из серьезных и продуманных убеждений общины в целом. Мы предполагаем, что подобные убеждения могут возникнуть сейчас среди небольшого числа людей, живущих совместно в обществе; если же это возможно в маленькой общине, то нет достаточных оснований предполагать, что они невозможны сначала в большой общине, а затем в еще более обширной.

Мы должны теперь рассмотреть вопрос, Могут ли подобные убеждения сохраниться навсегда, после того как они раз усвоены.

Такие убеждения покоятся на двух пред­ставлениях, возникающих в сознании, одно — о справедливости, другое — о счастье. Имуще­ственное равенство не может в человеческом обществе принять определенные формы, пока в сознании глубоко не запечатлеется понима­ние того, что подлинные потребности каждого человека обосновывают его единственно спра­ведливое притязание на овладение любым ви­дом благ. Если бы общий разум человечества когда-нибудь достиг той степени просвеще­ния, которая нужна для прочного усвоения этой истины, притом такого глубокого, чтобы не допускать никаких возражений и сомнений, то мы бы все с одинаковым ужасом и презре­нием отнеслись к человеку, накапливающему собственность, в которой он не нуждается. В своем воображении мы представили бы себе все зло, неизбежно вызываемое состоянием привилегий, и наряду с этим — счастье, со­путствующее свободе. Наша мысль была бы теперь чужда стремлению приобрести что-ни­будь ненужное нам самим, но полезное дру­гим, или жажде накопления собственности в целях получения какой-то власти над умами соседей, как она сейчас чужда греху убийст­ва. Ни один человек не может оспаривать то­го, что условия имущественного равенства, однажды установленные, помогут сильному сокращению дурных склонностей людей. Но преступление, нами сейчас обсуждаемое, го­раздо страшнее всех тех, которые совершают­ся при теперешнем состоянии общества. Че­ловек, вероятно, не способен ни при каких условиях совершать такие действия, которые по его ясному и неоспоримому представлению противоречат общему благу. Но как бы то ни было, едва ли можно поверить, что кто-ни­будь в состоянии ради воображаемого собст­венного удовольствия с легкостью причинить вред обществу, если только его собственная душа не была уже прежде ранена обидами, причиненными обществом благодаря его уст­ройству. Мы рассматриваем здесь тот случай, когда человек, даже не считая себя обижен­ным, предумышленно ниспровергает такие счастливые условия, которые невозможно описать, для того, чтобы содействовать вос­становлению всех тех бедствий и пороков, ко­торыми человечество было заражено с первых страниц своей истории.

Идея равенства, описываемая нами, обяза­на своим господством над умами тем пред­ставлениям о личном счастье, которые с ней связаны. Она вытекает из простой, ясной и неопровержимой мысли, возникшей в челове­ческом уме, — мысли, что мы прежде всего нуждаемся в определенных условиях для фи­зического существования и в убежище, но что после этого наше истинное благополучие за­ключается в развитии интеллектуальных спо­собностей, в познании истины и в применении своих добрых качеств. С первого взгляда мо­жет показаться, что эта теория упускает из виду часть опытной истории человеческого разума, чувственные наслаждения и радости, создаваемые воображением. Но это упущение только кажущееся, а не реальное. Как бы велико ни было количество удовольствий, до­ступных нам, предусмотрительный человек по­жертвует низменными радостями для более возвышенных. Сейчас ни один человек, содей­ствовавший счастью других или наблюдавший его с открытой душой, не станет отрицать, что из всех ощущений это самое радостное. Но тот, кто склонен хотя бы к малейшему злоупотреблению чувственными удовольстви­ями, соответственным образом уменьшает свою способность пользоваться этой высокой радостью. Излишне прибавлять, даже если это и имеет какое-либо значение, что строгая умеренность представляет верный способ получения  наивысшего удовольствия  от пользования чувственными радостями. В этом заключалась теория Эпикура²⁴ и такой должна быть система каждого человека, ко­торый когда-либо глубоко задумывался над сущностью человеческого счастья. Что касает­ся иллюзорных радостей, то они совершенно несовместимы с высоким счастьем. Если мы хотим содействовать счастью других или ра­доваться ему, то мы должны постараться уз­нать, в чем оно заключается. Но знание это — непримиримый враг химеры. По мере того как разум подымается до истинной своей высоты, он освобождается от предрассудков, представляющих причину наших бед, он ста­новится неспособным извлекать удовольствие из лести, славы или власти и вообще из лю­бого источника, не совместимого с общим бла­гом, или, иначе говоря, не составляющего его части. Самое существенное из всех видов зна­ния заключается в понимании того, что я лич­но представляю собой лишь каплю в океане мысли. Поэтому первым основанием для по­знания сущности человеческого счастья, неот­делимого от состояния равенства, является понимание того, что я извлеку бесконечно больше радости из простоты, умеренности и правды, чем из роскоши, власти и славы. Ка­кой же соблазн к накоплению может испыты­вать человек,  придерживающийся такого убеждения и живущий в условиях имущест­венного равенства?

Этот вопрос постоянно затмевался уче­нием, которое распространялось писателями-моралистами, — учением о независимости друг от друга разума и страстей. Такое их разде­ление всегда вводит в заблуждение. Из сколь­ких элементов состоит человеческое сознание? Ни из скольких! Оно просто заключается в ряде мыслей, следующих одна за другой, начиная с первой минуты нашего существова­ния и кончая завершающей*. Понятие стра­сти, вызвавшее столько недоразумений в философии сознания, но не соответствующее никакому реальному явлению, постоянно ме­няет свое содержание. Порой оно применяет­ся без различия в отношении все тех явлений мысли, которые при своей исключительной яркости сопровождаются такими сильными реальными или воображаемыми побуждениями, что толкают нас с необычной энергией на действия. Так, например, мы говорим о стра­стном милосердии, патриотизме или мужест­ве. Порой это слово означает только те живые стремления, которые при тщательном рас­смотрении оказываются основанными на за­блуждении. Первоначальное значение этого слова не может быть оспариваемо. Страстное желание вытекает из известного состояния сознания и всегда должно находиться в опре­деленном отношении к предполагаемой ясно­сти задачи и к важности практического ре­зультата. При вторичном значении этого слова учение о страстях было бы совершенно безобидно, если бы мы привыкли отличать определение от определяемого понятия. Тогда было бы ясно, что это учение просто утверж­дает постоянную подверженность человече­ского сознания точно тем же заблуждениям, которые наблюдаются сейчас, или, иными словами, что оно настаивает на неустранимом постоянстве сознания в противоречие с уче­нием о необходимом совершенствовании ин­теллекта. В самом деле, кто не видит в при­веденном выше случае нелепого предположе­ния, что возможен такой человек, который, ясно понимая, в какую сторону призывают его справедливость и собственные интересы, стал бы неудержимо по заблуждению стре­миться в другую? Несомненно, что челове­ческий рассудок подвержен колебаниям. Но существует такая степень убежденности, ко­торая делает невозможным для нас извлекать удовольствие из невоздержанности, власти или славы, и к ней нас некогда приведет непрестанный прогресс мысли.

* Кн. IV, гл. VII²⁵.

Предположение о ненарушимости системы имущественного равенства после ее введения под воздействием разума и убеждений не бу­дет подлежать серьезному сомнению, если мы сумеем создать себе ясное представление о действии этой системы. Предположим, что мы посетили общину людей, которые привыкли трудиться в соответствии с потребностями всех в целом и передавать немедленно и без­оговорочно соседям то, в чем они сами не нуж­даются, но в чем последние испытывают не­посредственную надобность. Здесь тотчас устраняется основная и простейшая причина личного накопления. У меня нет надобности копить с целью обеспечить себя от несчаст­ных случаев, болезней или инвалидности, так как бесспорность притязания на обеспечение не подвергается в этих случаях никаким со­мнениям, и каждый человек привыкает с ними считаться. Вообще в значительных количест­вах можно будет накопить лишь вещи весьма тленные, ибо обмена не будет существовать; поэтому все, что я не смогу лично употребить, ничего не прибавит к сумме моего богатства. Кроме того, надо отметить, что хотя накоп­ление в частных целях будет в этих условиях в высшей степени неразумно и нелепо, но это ни в коем случае не исключает такого накоп­ления, которое может потребоваться на случай общественных бедствий. Если предшествующее рассуждение сколько-нибудь правильно, то такого рода накопления не будут под­вергаться никакой опасности. Прибавим к это­му, что неизменное благоразумие позволит предотвратить такие бедствия. Хорошо из­вестно, что голод главным образом вызывает­ся мерами предосторожности и ложными страхами людей; вполне разумно предполо­жение, что, достигнув известной степени опыт­ности, люди постепенно сумеют избегать не­урожаев и других бедствий.

Нами было уже указано, что жажда по­чета и уважения представляет основной и по­стоянно действующий мотив для частного накопления. Но он также отпадет. Поскольку накопление не будет иметь никакой разумной цели, его будут считать признаком умопоме­шательства, а не основанием для восхищения. Люди будут приучены к простым началам справедливости и поймут, что ничто, кроме дарований и добродетелей, не дает права на уважение. Когда они привыкнут употреблять свои излишки на удовлетворение нужд сосе­дей и посвящать время, свободное от физиче­ского труда, на развитие своих умственных способностей, то какие чувства вызовет у них человек, настолько безрассудный, чтобы пришивать кусок кружева к одежде или при­креплять какое-нибудь другое украшение к своей персоне? В подобной общине накопле­ние собственности всегда будет иметь тенден­цию останавливаться на определенном уров­не. Всем будет интересно знать, в чьих руках имеется известное количество каких-либо предметов, и каждый с доверием обратится к нему для удовлетворения собственных по­требностей в них. Поэтому, устраняя всякую возможность принуждения, мы увидим, как самое ощущение порочности и нелепости по­ведения человека, отказывающегося расстать­ся с тем, в чем он не испытывает никакой по­требности, будет всегда представлять доста­точное противодействие для такого отврати­тельного нововведения.  Каждый  человек будет знать, что он по справедливости и по полному праву может пользоваться моими из­лишками. Если я откажусь признать его до­воды и доказательства по этому вопросу, то он не станет входить со мной в такую пороч­ную сделку, как обмен, но оставит меня с тем, чтобы достать нужное ему у какого-нибудь Другого, более разумного человека. Накопле­ние вместо вызывания к себе, как теперь, знаков уважения, будет разрушать связи человека, стремящегося к нему, с обществом и обрекать его на пренебрежение и забвение. Чувство почтения, вызываемое богатством, объясняется представлением сторонних на­блюдающих о тех выгодах, которые оно дает; но тогда богач будет в положении гораздо худшем, чем теперь скряга, который, прибав­ляя тысячи к своим сокровищам, не может расстаться с лишним фарсингом и потому находится в пренебрежении у всех.

 

Глава VI

ВОЗРАЖЕНИЕ ПРОТИВ НАШЕЙ СИСТЕМЫ, ОСНОВАННОЕ НА ЖЕСТКОСТИ СОЗДАВАЕМЫХ ЕЮ ОГРАНИЧЕНИЙ

Сущность этого возражения. — Различие между естественной и нравственной независимостью; благоде­тельность первой и вред второй. — Должные ограни­чения в правильном смысле слова. — Истинная систе­ма собственности не заключает никаких ограничений, она не требует совместного труда, общих трапез или складов. — Такие ограничения нелепы и излишни. — Пагубность сотрудничества. — Область его должна постепенно сокращаться. Физический труд может исчезнуть. — Вытекающая отсюда активность интеллек­та. — Мысли о будущем совместного труда. — Его пре­делы.— Его законная область. — Пагубность совмест­ной жизни. — Брак препятствует развитию наших спо­собностей, мешает нашему счастью и повреждает наше сознание. — Брак — это одна из сторон существующей системы собственности. — Последствия его уничтоже­ния. — При новом устройстве общества воспитание не должно быть делом специальных учреждений. — Эти начала не должны приводить к замкнутому индивиду­ализму. — Частные пристрастия. — Выгоды, проистека­ющие из должного направления чувств. — Возникно­вение мотивов к совершенствованию. — Правильная система собственности не препятствует накоплению, но предполагает некоторую степень присвоения и разде­ление труда.

Против системы имущественного равенст­ва часто выдвигалось то возражение, что «она несовместима с личной независимостью. При этой схеме каждый человек представляет со­бой только пассивное орудие в руках общи­ны. Он должен есть и пить, играть и спать по приказанию других. Он не имеет своего жилья, у него нет такого времени, когда бы он мог сосредоточиться в себе самом и не про­сить на то разрешения. У него нет ничего, что бы он мог назвать своим собственным, не исключая его времени и личности. Под ви­дом полной свободы от гнета и тирании он в действительности будет подвергнут самому неограниченному рабству».

Для того чтобы понять значение этого возражения, надо отличать два вида незави­симости, одну из которых можно назвать есте­ственной, а другую моральной. Естественная независимость — это свобода от всякого при­нуждения, кроме доводов разума и доказа­тельств, предъявленных сознанию, она чрез­вычайно существенна для благополучия и совершенствования разума. Моральная же не­зависимость, напротив, всегда вредна. Зависи­мость, необходимая в этом отношении для здорового состояния общества, несомненно, включает в себя такие элементы, которые неприемлемы для очень многих представителей теперешнего человечества, но их непопуляр­ность следует объяснять только слабостями и пороками людей. Она предполагает право каждого критиковать действия другого, деятельное наблюдение за ними и суждение о них. Почему же надо этого пугаться? Воз­можность для каждого человека пользовать­ся всяческим содействием ближних для ис­правления своего поведения и для направле­ния своих действии будет очень благотворной. Такого рода наблюдения за чужими действия­ми осуществляются сейчас в очень ограничен­ном размере, потому что они производятся тайно, и мы подвергаемся им с недовольст­вом и негодованием. Нравственная независи­мость всегда вредна; как уже многократно было выяснено на протяжении нашего иссле­дования, я не могу быть поставлен в такое положение, чтобы не быть обязанным при­держиваться известного рода поведения пре­имущественно перед всеми другими и, следо­вательно, окажусь дурным членом общества, если не буду действовать определенным обра­зом. Склонность, испытываемая сейчас чело­веческим родом к независимости в этом от­ношении, стремление действовать по собст­венному усмотрению, не считаясь с принци­пами разума, весьма вредна для общего блага.

Но если мы никогда не должны поступать независимо от начал разума и ни в коем слу­чае не должны страшиться откровенного на­блюдения со стороны других людей, то тем не менее очень важно, чтобы мы всегда могли свободно развивать свою индивидуальность и следовать велениям собственного рассудка. Если бы в системе имущественного равенства заключалось что-нибудь, противоречащее указанному требованию, то это обстоятель­ство было бы решающим. Если бы эта систе­ма, как часто доказывалось, была системой администрирования, принуждения и регла­ментации, то она находилась бы, бесспорно, в прямом противоречии с принципами нашего исследования.

Но истина заключается в том, что систе­ма имущественного равенства не требует ни­каких ограничений и никакого надзора. При ней нет надобности в совместном труде, об­щих трапезах и складах. Все это негодные и ошибочные средства для направления люд­ских действий помимо велений здравого смы­сла. Если вы не можете привлечь сердца чле­нов общины на свою сторону, то не ждите успеха от грубого регулирования. Если же вы это сумеете, то регулирование излишне. Оно было хорошо приспособлено к военному устройству Спарты, но оно совершенно недо­стойно людей, которых не может убедить ничто, кроме доводов разума и справедливо­сти. Остерегайтесь превращать людей в ма­шины. Не управляйте ими иначе, как с по­мощью их склонностей и убеждений.

Зачем нам устраивать общие трапезы? Разве я обязан испытывать голод одновре­менно с вами? Должен ли я являться в из­вестный час из музея, где я работаю, из уеди­нения, где я размышляю, или из обсервато­рии, где я наблюдаю явления природы, в оп­ределенную залу, предназначенную для еды, вместо того, чтобы есть, как диктует разум, в таком месте и в такое время, которое удобнее всего для моих занятий? Зачем иметь общие склады? Только для того чтобы уносить свои запасы на некоторое расстояние, а затем сно­ва нести их обратно? Или такая предосторож­ность действительно нужна для охраны нас от плутовства и алчности наших товарищей, после всего, что было сказано похвального об общественном равенстве и всемогуществе разума? Если это так, то, ради бога, отка­жемся от притязания на политическую спра­ведливость и перейдем на сторону тех мысли­телей, которые говорят, что человек и спра­ведливость несовместимы.

Еще раз предостережем от превращения человека в простой механизм. Возражения, приведенные против нашей системы в пред­шествующей главе, были отчасти правильны, когда они касались бесконечного разнообра­зия человеческих умов. Нелепо было бы ут­верждать, что человек не способен восприни­мать истину, не доступен доказательствам и доводам. В этом смысле, поскольку человече­ские умы находятся в состоянии неуклонного совершенствования, мы постепенно сбли­жаемся все теснее друг с другом. Но сущест­вуют вопросы, по которым мы будем и долж­ны постоянно расходиться. Мысли каждого человека, его окружение и обстоятельства его жизни остаются его личными; пагубной была бы такая система, которая заставляла бы требовать от всех людей, как бы различны ни были их обстоятельства, чтобы в ряде случаев они действовали точно на основании одного общего правила. Прибавьте к этому, что из са­мого учения о постепенном совершенствова­нии вытекает постоянная способность челове­ка заблуждаться, хотя с каждым днем мы бу­дем заблуждаться все меньше. Правильный способ ускорить исчезновение заблуждений заключается не в применении грубой силы или в регулировании, представляющем один из ви­дов насилия, для того чтобы свести людей к умственному единообразию, но, напротив, в побуждении каждого человека думать самому за себя.

Из сказанного вытекает, что все обычно понимаемое под словом сотрудничество до из­вестной степени вредно. Человек в одиночестве бывает вынужден отказываться от выполне­ния самых заветных своих мыслей или отло­жить их по собственному усмотрению. Сколь­ко великолепных замыслов погибло в самом зародыше по указанной причине. Настоящее средство от этого заключается в том, чтобы свести свои потребности к минимуму и пре­дельно упростить способ их удовлетворения. Но еще хуже, когда человек вынужден счита­ться с удобствами других. Если бы я захотел есть или работать одновременно со своим сосе­дом, то это должно было бы происходить в ча­сы, самые удобные для меня, или для него или же ни для кого из нас. Нас нельзя свести к единообразной четкости часового механизма.

Отсюда следует, что излишнего сотрудни­чества в виде совместного труда и общих трапез надо тщательно избегать. Но что же сказать в отношении такого сотрудничества, которое как бы диктуется самим характером предстоящей работы? Оно должно быть со­кращено. В настоящее время неразумно было бы не признавать, что вред сотрудничества должен быть в некоторых настоятельных слу­чаях признан неизбежным. Но останутся ли по самой природе вещей некоторые виды со­трудничества навсегда неустранимыми — это вопрос, который мы едва ли можем разре­шить. В настоящее время для того чтобы сру­бить дерево, прорыть канал, или управлять судном требуется труд многих. Всегда ли он будет для этого требоваться? Когда мы ви­дим сложные машины, созданные человеком, различные виды ткацких и прядильных стан­ков или паровых двигателей, то разве нас не удивляет количество производимой ими рабо­ты? Кто знает, где будет положен предел это­му виду прогресса. Сейчас такие изобретения волнуют работающую часть общества, и они могут действительно привести к временным бедствиям, хотя в итоге они отвечают важ­нейшим интересам большинства. Но в усло­виях равного для всех количества труда при­носимая ими польза не может подвергаться сомнению. Поэтому никак нельзя утверждать, что один человек не сумеет производить са­мых обширных работ; пользуясь хорошо из­вестным примером, скажем, что возможно бу­дет доставить плуг в поле и заставить его ра­ботать без надзора за ним. В этом смысле знаменитый Франклин²⁶ говорил, что «когда-нибудь разум приобретет всемогущую власть над материей».

Последний этап прогресса, здесь намечен­ного, сведется к окончательному исчезнове­нию надобности в физическом труде. Очень поучительно в этом отношении, как великие гении предвосхитили будущий прогресс чело­вечества. Один из законов Ликурга²⁷ запре­щал использовать спартанцев для физическо­го труда. В этом случае предписывалось за­менять спартанцев рабами, обреченными на черную работу. Таким образом, несомненные и непреложные законы вселенной заменят в ту эпоху, о которой мы рассуждаем, древних илотов²⁸. В этом смысле, о бессмертный за­конодатель, мы кончим то, что ты начал.

Но это, может быть, снова вызовет возра­жение, «что люди, освобожденные от необ­ходимости применять физический труд, по­грузятся в беспечность». Подобные возраже­ния основываются на узости взглядов отно­сительно природы человеческого сознания и его способностей. Для приведения интеллек­та в действие требуется только побудительная причина. Разве не существует мотивов столь же действенных, как страх голода? Чей ум более деятелен, быстр и неусыпен, ум Ньюто­на или пахаря? Когда сознание человека пре­исполнено надежд на интеллектуальное вели­чие и полезность, то разве его может охва­тить оцепенение?

Вернемся к вопросу о сотрудничестве. Странный ход рассуждения приводит к той мысли, что совершенствование, которое долж­но привести человеческое общество к изобра­женному нами будущему, может сопрово­ждаться упадком. Например, будут ли тогда оркестровые концерты? Жалкое состояние техники у большинства музыкантов так оче­видно, что даже в настоящее время она слу­жит предметом огорчения и насмешек. Не лучше ли поэтому, чтобы один человек испол­нял всю вещь за всех музыкантов вместе? Будут ли тогда театральные представления? Они являются нелепым и порочным видом сотрудничества. Можно сомневаться, чтобы в будущем люди стали выступать с чем бы то ни было только для того, чтобы с важно­стью повторять чужие слова и мысли. Можно сомневаться, чтобы какой-нибудь музыкант-исполнитель стал, как правило, играть чужие сочинения. Мы косны и признаем преимущест­во наших предшественников над нами, потому что мы привыкли потворствовать бездеятель­ности собственных способностей. Формальное повторение чужих мыслей позволяет на время приостановить работу собственного сознания. В некотором смысле такое поведение граничит с недобросовестностью, так как будучи добро­совестными, мы должны немедленно выска­зывать всякую полезную и ценную мысль, ко­торая родится в нашем сознании.

Решившись поделиться всеми этими пред­положениями и мыслями, мы теперь попы­таемся наметить пределы, поставленные личности. У всякого человека, который получает впечатление от какого-либо предмета, лежа­щего вне его сознания, течение его собствен­ных мыслей насильственно видоизменяется; однако же без таких внешних восприятии мы ничего бы собой не представляли. За некото­рыми определенными пределами мы не долж­ны пытаться освобождать себя от подобных воздействий. Всякий, кто читает чужое сочи­нение, испытывает, как ход его мыслей до из­вестной степени подвергается воздействию автора. Однако это не достаточное основание для возражения против чтения. Всегда бы­вает так, что один человек накапливает раз­мышления и наблюдения, в которых нуждает­ся кто-нибудь другой; зрелые и обдуманные рассуждения всегда при равных условиях бу­дут более ценны, чем рассуждения импрови­зированные. Разговор есть тоже один из ви­дов сотрудничества, при котором одна из двух сторон всегда уступает руководство своими мыслями другой; однако при всем этом бесе­да и обмен мыслей представляют как будто бы один из самых плодотворных источников развития сознания. Здесь перед нами как бы один из видов наказания. Тот, кто самым де­ликатным образом пытается доводами разума избавить другого от его недостатков, вероят­но, причинит страдание, но такое наказание ни в коем случае нельзя устранять.

Другой пункт, относящийся к вопросу о сотрудничестве, представляет совместное жи­тельство. Мы придем в этом случае к правильному решению, прибегнув к очень про­стому приему. Науки лучше всего развивают­ся, когда наибольшее число людей занимается ими. Если сто человек добровольно применят всю силу своих способностей для разрешения известного вопроса, то можно скорее рассчи­тывать на успех, чем в случае, когда только десять человек заняты им. По той же самой причине шанс на успех возрастет в соответ­ствии с тем, насколько процесс умственного труда этих людей будет развиваться само­стоятельно, т. е. в соответствии с тем, насколь­ко их выводы будут вытекать из логики ве­щей, без воздействия как внешнего принуж­дения, так и личных привязанностей. Всякая личная приверженность, кроме тех случаев, когда она вызывается заслугами, явно не­основательна. Поэтому желательно, чтобы мы любили людей вообще, а не определенного че­ловека, и чтобы цепь наших рассуждений раз­ворачивалась без иных перерывов, кроме пот­ребных для информации или благотворения.

Вопрос о совместном жительстве особенно интересен потому, что он включает в себя во­прос о браке. Поэтому в этом пункте надо наши рассуждения несколько расширить. Со­вместное жительство представляет собой зло не только потому, что оно препятствует само­стоятельному развитию мысли, но также вследствие несовершенства людей и различия их наклонностей. Нелепо рассчитывать на то, что стремления и желания двух человеческих существ будут совпадать на протяжении сколько-нибудь длительного периода времени. Обязать их действовать и жить совместно, это значит неизбежно обречь их на ссоры, злобу и несчастье. Иначе не может быть, по­скольку человеку не удалось достичь абсо­лютного совершенства. Мысль, что я должен иметь спутника жизни, вытекает из усложне­ния наших пороков. Она продиктована тру­состью, а не мужеством. Она вытекает из желания быть любимым и чтимым за то, в чем нет собственной заслуги.

Но зло брака, как он практикуется сейчас в европейских странах, лежит глубже. Обы­чай этот заключается в том, что бездумные и романтичные юноши и девушки знакомятся, встречаются несколько раз, притом в усло­виях, создающих иллюзии, и затем обещают друг другу вечную любовь. Каковы послед­ствия этого? Почти во всех случаях они ока­зываются обманутыми. Им остается прими­риться с непоправимой ошибкой. Перед ними возникает сильнейшее искушение стать на путь лжи. Им приходится признать, что са­мое умное для них это — закрыть глаза на действительность; они еще могут считать себя счастливыми, если сумеют убедить себя, что были правы в своем первоначальном незрелом суждении о спутнике жизни. Инсти­тут брака это — система обмана; люди, кото­рые тщательно извращают собственные суж­дения о повседневных делах жизни, будут всегда о всех других делах иметь ложные сужде­ния. Мы должны отказаться от своей ошибки, как только она откроется, но нас учат лелеять ее. Мы должны быть неутомимы в нашем стремлении к добродетели и моральному пре­восходству, но нас учат сдерживать это стрем­ление и закрывать глаза на самые привлека­тельные и достойные цели. Брак основан на законе и на законе, худшем из всех. Что бы ни говорил нам наш разум об особе, жизнь с которой должна привести нас к наибольше­му совершенствованию, о достоинствах одной женщины и недостатках другой, мы вынуж­дены считаться с законом, а не со справедли­востью.

Прибавим к этому, что брак основан на собственности, притом на худшем ее виде. До тех пор, пока двум человеческим существам запрещено положительным законом следо­вать велениям собственного разума, живы и сильны будут предрассудки. До тех пор, пока я стремлюсь присвоить одну женщину себе одному и запрещаю своему соседу проявить свои достоинства и пожать заслуженные им плоды, я виновен в самой отвратительной мо­нополии. За этой воображаемой добычей люди следят с неистощимой ревностью, при­чем оказывается, что желания данного чело­века и его способность к обману так же силь­ны, как стремление другого расстроить его планы и разрушить его надежды. До тех пор, пока общество будет находиться в таком со­стоянии, человеколюбию будут мешать и пре­пятствовать всеми способами, и поток злоупо­треблений будет все расширяться.

Отмена брака не будет сопровождаться ни­чем дурным. Мы склонны представлять ее себе как предвестницу грубых вожделений и разврата. Но, в действительности, в этом слу­чае происходит то же, что и в других, имен­но: положительные законы, предназначенные для обуздания наших пороков, возбуждают и умножают их. Не будем уж упоминать о том, что чувство справедливости и стремление к счастью в условиях имущественного равенст­ва уничтожит стремление к роскоши, сокра­тит наши чрезмерные во всех отношениях притязания и побудит нас всегда предпочи­тать радости умственные радостям чувствен­ным.

Общение полов в таком обществе будет подлежать тем же условиям, что и другие ви­ды дружбы. Не говоря о случаях необосно­ванных и упорных привязанностей, нельзя прожить жизнь и не встретить человека, до­стоинства которого превосходили бы достоин­ства всех встреченных до того. К этому чело­веку я буду испытывать склонность, точно соответствующую моей оценке его достоинств. Так же будет обстоять дело с женским по­лом. Я буду настойчиво поддерживать отно­шения с такой женщиной, совершенства ко­торой произведут на меня сильное впечатле­ние. «Но ведь возможно, что другие мужчины будут испытывать к ней такую же склонность, как и я». Тут не возникнет никаких затруднений. Мы все можем пользоваться преимуще­ствами беседы с ней, но мы будем так мудры, что чувственное общение станем считать не­заслуживающим внимания. Оно, подобно вся­кому другому делу, которое касается двух людей, должно в каждом отдельном случае ре­шаться добровольным согласием обеих сторон. То обстоятельство, что мы склонны считать половое общение существенным преимущест­вом, вытекающим из чистой привязанности, свидетельствует о крайней испорченности наших теперешних привычек. Разумные люди едят теперь и пьют не из любви к удовольст­вию, но потому, что еда и питье необходимы для здорового существования. Затем разум­ные люди желают продолжать свой род не потому, что с этим связано ощутительное удо­вольствие, но потому, что род надлежит про­должать; выполнение же этой функции будет регулироваться велениями разума и долга.

Таковы некоторые из соображений, кото­рые, вероятно, будут лежать в основе отно­шения полов. Нельзя окончательно сказать, будет ли при таком состоянии общества изве­стно, кто отец каждого отдельного ребенка. Но можно утверждать, что это обстоятельство не будет иметь никакого значения. В настоя­щее время аристократические притязания, себялюбие и семейная гордость побуждают нас считать его важным. Я не должен ни од­ному существу оказывать предпочтение перед другим потому только, что это мой отец, же­на или сын, но предпочитать надо такого че­ловека, который имеет к тому основания по причинам, одинаково убедительным для всех. Одно из ряда мероприятий, которые будут постепенно введены под влиянием демокра­тического духа, составит уничтожение фамиль­ных имен, что, вероятно, произойдет уже че­рез небольшой промежуток времени.

Посмотрим, как при таком состоянии об­щества изменится система воспитания. Мож­но думать, что отмена браков превратит это воспитание до известной степени в общест­венное дело, но если рассуждения, содержа­щиеся в нашей работе, сколько-нибудь пра­вильны, то воспитание при помощи специ­альных учреждений, созданных общиной, со­вершенно несовместимо с истинными начала­ми разумного порядка*. Воспитание можно рассматривать с разных сторон. Прежде все­го, это уход за младенцем, который требует­ся его беспомощным состоянием. Он, вероят­но, выпадет на долю матери; но если в случае частых родов или по характеру требуемого за ребенком ухода найдут, что труд, который она несет, непосилен, то ей дружески и охотно помогут другие. Во-вторых, это доставание продуктов питания и других предметов, необходимых для существования. Как мы уже видели, они будут правильно распределяться и автоматически притекать из мест, где они находятся в избытке, туда, где в них ощущается недостаток**. Наконец, термин «вос­стание» может употребляться в значении обучения. Задача обучения при том состоя­нии общества, которое мы рассматриваем, сильно упростится и изменится в сравнении с настоящим временем. Тогда будут считать одинаково неправильным превращение в ра­бов как мальчиков, так и взрослых людей. Дело будет заключаться не в том, чтобы преждевременно создавать множество скоро­спелок, еще не вылупившихся из яйца, с целью доставить удовлетворение тщеславию родите­лей похвалами, расточаемыми детям. Никто не будет мучить слабых и неопытных прежде­временным учением из опасения, что, вступив в зрелые годы, они откажутся учиться. Разум людей будет развиваться в согласии с обстоятельствами и впечатлениями, воздей­ствующими на него, и не будет подвергаться мучениям и ослабляться попытками отлить его в особую форму. Ни одно человеческое существо не будет вынуждено учиться чему-нибудь, если оно не желает того и не пред­ставляет себе полезности и ценности этих знаний; всякий человек в зависимости от сво­их способностей охотно поделится общими взглядами и мыслями, достаточными для ру­ководства и поощрения тех, кто учится по сво­ему желанию.

* Кн. VI, гл. VIII²⁹.

** Гл. V³⁰.

Прежде чем закончить рассмотрение этого вопроса, надо опровергнуть одно возражение, которое может возникнуть у некоторых чита­телей. Они могут сказать, «что человек соз­дан для общения с другими и для взаимного доброжелательства, и потому он по своей природе мало приспособлен к системе индивидуа­лизма, здесь намеченной. Истинное совершен­ство достигается человеком при слиянии и со­четании его собственного существования с жизнью других людей; поэтому такой поря­док, который запрещает ему проявление вся­кой склонности к другим и всякой привязан­ности, клонится к его вырождению, а не к со­вершенствованию».

Нет сомнения, что человек создан для об­щества. Но есть явно порочный и гибельный для человека путь, путь, на котором человек теряет свое собственное существование в су­ществовании других. Каждый человек должен опираться на самого себя и считаться с соб­ственным разумом. Каждый должен чув­ствовать свою независимость для того, чтобы он мог утверждать начала справедли­вости и правды, не будучи вынужденным пре­дательски приспособлять их к обстоятельст­вам своего положения и к заблуждениям дру­гих людей.

Нет сомнения, что человек создан для об­щества. Но он создан для общества в целом или, иными словами, его способности позво­ляют ему служить целому, а не части его. Справедливость обязывает нас больше сочувствовать человеку достойному, чем незначительному и испорченному члену общества. Но всякое пристрастие в точном смысле слова клонится к причинению вреда тому, кто его испытывает, человечеству вообще и даже тому, на кого оно направлено. Дух пристрастия хорошо выражен в известном изречении Фемистокла³¹: «Избави меня бог сидеть на су­дейской скамье, если мои друзья встретят там не больше благожелательности, чем посторон­ние!». Фактически же, как можно было неод­нократно видеть на протяжении этой работы, мы в жизни постоянно находимся в судеб­ном заседании; мы играем жалкую роль не­праведного судьи, когда проявляем малейшие признаки пристрастия.

Таковы мнимые ограничения, налагаемые на нас общественным принципом. В действи­тельности, они клонятся к его усовершенст­вованию и стремятся сделать его более благо­творным. Предположение, что этот принцип не представляет величайшего значения для человечества, заключало бы грубейшую ошиб­ку. Все, чем человек со своим разумом отли­чается от животного, является результатом жизни в обществе. Все лучшее у человека представляет плод постепенного развития, результат того обстоятельства, что каждая эпоха использует открытия предшествующей эпохи и начинается с того пункта, на котором предшествующая кончила.

Без общества человек был бы жалок, испытывая недостаток в побуждениях к со­вершенствованию. Но что важнее всего — без общества наше совершенствование было бы почти бесцельно. Дух без благожелательства бессилен и холоден. Свое истинное призвание мы находим, когда стремимся сделать добро другим, когда охватываем большую и широкую сферу действия и забываем свои личные интересы. Задача всей системы, изображенной в этой книге, заключает­ся в том, чтобы позволить нам осуще­ствить свое призвание. Индивидуализм, ко­торый она рекомендует, имеет в виду благо всех и имеет значение только как средство для достижения этой цели. Можно ли назвать эгоистической такую систему, при которой ни­кто не жаждет роскоши, никто не дерзает быть несправедливым и каждый посвящает себя на то, чтобы удовлетворять чужие нуж­ды как физические, так и интеллектуальные? Пойдем дальше.

Так как естественное состояние общества несовместимо с законами и ограничениями, то оно не допускает даже того ограничения, ко­торое запрещает людям накапливать собст­венность. Но воздержание от накопления, как уже было сказано, заключается в понимании нелепости и бесполезности его. Если вообще можно себе представить такое явление при общественных условиях, при которых принци­пы справедливости будут правильно поняты, то оно не представит никакой опасности. Мысль о возможности накопления не вызовет той тревоги, какую она вызывает у современ­ных сторонников политической справедливости, склонных заранее беспокоиться об этом. Такое странное извращение человеческого Разума будет вызывать только смех или жа­лость.

Какое условие потребуется для того, чтоб я мог считать какую-нибудь вещь своей соб­ственной? Только то обстоятельство, что она нужна для моего благополучия. Мои права будут продолжаться до тех пор, пока сущест­вует эта нужда. Слово «собственность» ве­роятно сохранится, но его значение изменит­ся. Ошибка заключается не столько в самой идее, сколько в источнике, из которого она возникла. То, что я имею, истинно мое, если нужно мне для употребления; то, что я имею, если оно даже представляет плод моего тру­да, но мне не нужно, не может быть мною удержано без нарушения справедливости.

При таком состоянии общества будет не­известно, что такое насилие; я не расстанусь ни с чем без полного своего согласия. Капри­зы будут неизвестны, никто не будет зарить­ся на то, чем пользуюсь я, кроме тех случаев, когда другому человеку станет ясным, что в его руках этот предмет будет полезнее, чем в моих. Мое жилище до известного предела бу­дет так же священно, как сейчас. Никто не будет вторгаться ко мне и мешать мне в моих занятиях и размышлениях. Никто не заявит претензий на занятие моего жилья, так как всякий сумеет получить для себя собственное, не хуже моего. Жилье, принадлежавшее мне вчера, останется моим и сегодня. Большинство занятий требуют определенных приспособле­ний, и ради общего блага надо, чтобы, как правило, я сегодня нашел готовыми свои при­способления, оставленные вчера. Но хотя идея собственности в таком измененном виде сохранится, но зависть и эгоизм, связанные с собственностью, исчезнут. Болты и запоры исчезнут. Все мои вещи будут к услугам каж­дого, если только это не помешает моему поль­зованию ими. Такие новички, как мы, могут вообразить себе тысячи споров, вытекающих из того, что собственность будет висеть на волоске. Но в действительности споры ока­жутся невозможны. Они представляют по­рождение ложной и преувеличенной любви к самим себе. Вам нужен мой стол? Сделайте себе другой, или, если я в этом отношении опытнее вас, я сделаю его для вас. Он вам нужен немедленно? Тогда сравним насущ­ность вашей нужды в нем и моей, и пусть решает справедливость.

Все эти замечания приводят нас к рассмот­рению одной добавочной трудности, связанной с разделением труда. Будет ли каждый чело­век сам делать все нужные ему инструменты, мебель и необходимые вещи? Это может стать очень затяжным делом. Всякий производит работу, к которой он привык, лучше и скорее, чем человек непривычный. Разумно, чтобы вы делали для меня то, что потребует у меня, может быть, в три или четыре раза больше времени и что в конце концов все же я сде­лаю плохо. Но введем ли мы торговлю и об­мен? Ни в коем случае. Отвлеченная идея об­мена может быть будет существовать; все люди одинаковую часть своего времени будут употреблять на физический труд. Но обмен в личных интересах это — очень вредная практика. Как только я начинаю снабжать вас по каким-либо иным основаниям, кроме настоятельной вашей потребности, как только в дополнение к требованиям благожелатель­ности я начинаю претендовать на какие-то выгоды для себя, тогда кончается политиче­ская справедливость и нарушается чистота общественной системы, которую мы обсуж­даем. Никто не будет заниматься торговлей. Нельзя предположить, чтобы кто-нибудь стал производить любую нужную вещь иначе, как в соответствии с потребностью в ней. Из всех профессий самой выдающейся, в которую каж­дый человек внесет свою дол