Социальный эскапизм: не хочу работать вообще

Итак, я — журналист. Весной я уволилась из редакции петербургского «Эха» и уехала в деревню. Теперь объясняю, почему. Сегодня расскажу о протестном выходе из каких-либо трудовых отношений. Каких-либо.

Начало - .

В деревне тебя никто не оскорбляет. В деревне никто не претендует на тебя как на раба. Мир наш современный возвращается в рабство. Навстречу либеральным ценностям, замахнувшейся на весь Земной шар демократии шагает рабство. Классическое, кондовое. Рабство, в котором ты себе не принадлежишь, не имеешь права на свое время.

Знаете, я не либерал. В вопросах социально-экономических я, скорее, леворадикальных взглядов придерживаюсь. И я не могу смотреть на то, как много люди вынуждены работать. Они работают едва ли не с утра, как только просыпаются и заглядывают в экран телефона, компьютера… Работают по 10-12-15 часов. Это становится нормой. В России, особенно в сферах якобы интеллектуально- и креативноемких стало дурным тоном не выходить на связь с коллегами в выходные. Вы заметили, когда начали переживать, что ночью осталось непрочитанным письмо от директора? Когда страну захлестнула волна корпоративного менеджмента, который вдруг внушил, будто стыдно не думать о благе компании даже перед сном? Стыдно не выкладываться, стыдно иметь свои интересы, стыдно не ходить на корпоративы, стыдно обедать в любимом кафе, а не на бизнес-ланче в компании, стыдно выходные провести с семьей, а не на выездном тренинге, совмещенном с пейнтболом.

В моей френд-ленте есть люди, которые все свои будни проводят за бизнес-завтраками, бизнес-ланчами и бизнес-обедами. Работают, не отрываясь от еды. Но этих хотя бы кормят — у многих же на обед нет времени совершенно. В редакции «Эха», откуда я ушла, обеденный перерыв не оплачивался, но (!) люди все равно перестали ходить в кафе, столовые и работали даром. Перестали, потому что нет времени, потому что неудобно перед зашивающимися коллегами, потому что час обеда — это роскошь, за которую стыдно. В итоге, все бегали за едой в магазин, ели на рабочем месте, без отрыва от новостей. Вы замечаете, как едите на работе? Что едите?

Знаете, я боюсь, что большинство моих знакомых, моих бывших коллег для того, чтобы прожить в своем статусе месяц, должны работать ровно месяц. Почти не имея отдыха и свободного времени, они живут от зарплаты до зарплаты. Какой-нибудь медиаменеджер не самого низкого порядка в месяц зарабатывает ровно столько, чтобы заплатить за престижную квартиру, за ланчи, кино, машину, отпуск. Никаких накоплений у него нет. Времени остановиться и подумать нет. Права на отпуск больше двух недель нет.

А вы заметили, как мягко, нежно, словно нож в масло, проник в наш язык рабский жаргон? В Советское время жизнь была и впрямь скотская, но вот рабский дух коммунисты из народа вышибали день за днем. Хотя бы на вербальном уровне. Советские люди не называли отпуск или выходной отдыхом — они именовали положенные им нормированные часы, дни и недели в соответствии с установившимися правилами, не примешивая к ним мотивы усталости, изможденности. Человек, который летит в отпуск на свои отпускные, прям и беззастенчив: он состоит в трудовых отношениях с неким лицом и берет у лица свое, законное. Человек, который летит на отдых, убегает от тяжелого труда, недосыпов, недоедов.

Не употребляли советские люди и сервильное, рабское слово «место». Они меняли не место, а работу (или место работы — компромисс для особенно раболепных), потому что были, худо-бедно, работниками, а не слугами. У них был начальник, а не хозяин, вернувшийся к нам после перестройки и перевоплотившийся сначала во «владельца», а потом — в «руководителя». Руководитель — низкий эвфемизм, полюбившийся рабам за то, как куртуазно прикрывает суть взаимоотношений. Сам по себе он, конечно, лучше начальника, но вот узусная практика «руководителя» иная. «В обязанности соискателя места секретаря-референта входит интим с руководителем, два раза в неделю, без дополнительной платы». Хуже только работодатель. Сухое, бестелесное нечто, которое дает главное — работу. Работодатель — это спаситель, благодетель, он дает деньги и не дает умереть на улице с голоду. Чувствует дурноту? Нет? Ну что ж, мне вас жаль — вы рабы.

Я не хочу так работать. Я люблю себя, люблю одиночество, покой. Я не готова продаваться вся, с потрохами, с нутром. На моей последней работы я была вынуждена проводить почти все свое время, включая завтраки и ужин. Моя кошка забывала, как я выгляжу. И на всей этой радости я зарабатывала в месяц ровно столько, чтобы свободно, без долгов и без лишений, прожить в Петербурге месяц. Причем для компании я приносила много денег. Очень много. Моим левацким чаяниям это претит. Мне омерзительно представить себя в роли быдла (термин еще марксистский, между прочим), которое не оценивает стоимость произведенного им продукта.

Я не быдло, поэтому я отказываюсь работать в сегодняшней России: страна эта переступила грани допустимой несправедливости. Работать в России почти нигде нельзя — можно лишь сдавать себя в эксплуатацию. Я не хочу, у меня холод разливается в животе, когда я представляю себя нанимающейся к эксплуататору.

В общем, я не хочу рвать нервы, терять здоровье и топтать собственное достоинство ради того, чтобы приносить кому-либо прибыль. В этой части своей мотивации я совершаю классический леваый демарш.
Примечательно, кстати, что и в России, и в мире очень (очень!) много людей, презрительно отзывающихся о современном офисном рабстве. Тут я неоригинальна, да. Вот только почти все эти люди единственным и самым достойным выходом из рабства видят… открытие собственного бизнеса и найм рабов. Это — предел счастья, это мечта. Считаешь себя выше наемной работы? Найми рабов сам!

Я, однако, не хочу заниматься бизнесом. Не хотела никогда и не хочу сейчас. Здесь — второй конфликт с современной трудовой доктриной, которая как бы намеком утверждает, что только олухи не открывают собственный бизнес. Олухи олухами, а если я не хочу? Мне неинтересно. Да и где бизнес, в России? Да ладно?!

Ах, да, вы скажете, что можно работать самостоятельно. Свое СМИ, публицистика. Нет, друзья. Свое СМИ сегодня открывают только на государственные деньги или — ради хобби. Опасного, увлекательного. Как загул по африканским борделям без презервативов.

И публицистикой сегодня скромные копейки можно заработать только с идейно правильными текстами. Если ты — не экономист, историк, политолог экспертного уровня, а всего лишь свободный журналист и публицист, ты должен принять окраску. Либеральную, националистическую, левую… какую угодно, но ты должен целиком и полностью укладываться в ту или иную идейную линию, потому что немногочисленные свободные издания у нас оказались все поголовно идейно окрашенные. Таких, как я, неохотно публикуют. «Вы не либерал!», — говорят мне в одной редакции. «Да вы не националист!», — повторяют в другой, «Вы не патриот!», — заявляют в третьей. Журналистика мнения, публицистика в России скончалась, у нас осталась только цеховая пресса. Можно заработать немного денег, пописывая в какой-нибудь националистический или партийный ресурс. Для этого даже необязательно хорошо писать, ведь покупают сегодня не тексты, а позицию.

А у меня позиция сложная. Подгонять ее под лекало цеховых СМИ я не хочу. Я ушла из журналистики, чтобы не врать в штате, зачем я стану оскоплять себя внештатно?

Конечно, можно переключиться на легкую журналистику. Рецензии, кинообзоры, освещение проблемы полов или рассказы о жизни в деревне… Какие-никакие копейки это принесет, но я не хочу… мне неинтересно. Вернее, до недавнего времени мне было неинтересно. Сейчас я даже как будто захотела поработать (сняли урожай — появилось время), но мне лень.

Я довольна. Я счастлива и свободна. То есть, я ощущаю себя счастливой и свободной от насилия, под которое попадать сегодня почти каждый. Работать по 15 часов — это насилие. Елозить перед начальством — насилие. Терпеть хамство какого-нибудь работника ДЭЗа — насилие. Насилие — не высыпаться, не иметь времени на себя. Насилие — придумывать анекдоты про 20-часовые авралы, пятницу-тяпницу и сволочь-директора, насилие — ждать этой самой пятницы, чтобы сплавить детей к бабушкам, сбегать за пивом, водкой, нажраться, напиться, забыться, забыть, что ты — насилуемый и мало чем, в общем-то, отличаешься от раба. Насилие — называть отпуск на пляже отдыхом. Это как нужно уставать от жизни, чтобы две недели, раз в полгода проведенные на жаре и в пьяном угаре, показались отдыхом? Да человек перестает помнить о своем достоинстве, если отдых для него заключается в неограниченном сне и беспробудном пьянстве! Если так, значит, все — человек изнасилован.

Кстати, о сне… После увольнения я наконец-то высыпаюсь каждый день. И я не вижу в этом ничего возмутительного. Мне крайне удивительно, как быстро современные люди усвоили новые этикетные представления о жизни, согласно которым нежелание и неготовность работать по 15 часов в сутки вдруг стали называться зазорными. Кальвинисткая доктрина о трудолюбии вдруг превратилась в требования работать на износ.

Не все люди хотят много работать, причем далеко не все из них — лентяи.

Внимательное изучение всемирной истории покажет вам, что человечество со времен первобытно-общинного строя прямым ходом движется к индивидуализации жизни, к разобщению пространства и собственности. Человек XXI века имеет эволюционную потребность в одиночестве и собственном времени, но взамен его толкают в рабочий аврал и коллектив.

Человек не должен работать много. Он не должен умирать на работе. Человеку нужно личное время, одиночество, спокойствие. Я считаю, что уровень вовлеченности людей в работу сегодня — крайне высокий и он уже породил волну противодействия. Дауншифтеры, эмигранты, живущие в лачужках в Тайланде на $5 в день — это люди, которые остро почувствовали дальнейшую невозможность жить, даже не жить уже, а существовать функциональной трудовой единицей в тесной, полной насилия над природой картине современного мира.

Я уверена, что человечество, если его не разрушит глобальная катастрофа, не будет жить в режиме тотального аврала и повальной занятости. При существующем нагнетании культа трудолюбия и эскалации потребительских инстинктов человечество не выживет. Рано или поздно настанет момент, когда ему, человечеству, придется отдохнуть… или — сдохнуть.

Ах, да, на что же жить? С самой весны меня преследуют вопросами, где брать деньги на резкие и красивые шаги. Нигде! Жить скромно.

Конечно, я немного лукавлю. У меня есть некоторая недвижимость + накопления. В сумме доход они дают по вашим меркам мизерный, но... с учетом огорода на жизнь и даже небольшие путешествия хватает. Я даже сказала бы, что денег у меня остается больше, чем в среднем у городской семьи, после выплат по ипотеке, автокредиту, расходов на машину, питание, одежду.

В общем, если не гоняться за шестыми Айфонами, то жить можно. А если еще коз завести (молоко, творог, сливки, сыр), куриц (яйца), то можно и вовсе не горевать... Если, повторяю, не впадать в потребительский раж. У меня с потребительством все в порядке - я меняю телефоны по мере их физической порче, моему мобильнику 2,5 года.

О потребительстве и бегстве от потребителей - читайте в одной из следующих серий моего увлекательного кино...

Продолжение следует.... 

Добавить комментарий

CAPTCHA
Нам нужно убедиться, что вы человек, а не робот-спаммер. Внимание: перед тем, как проходить CAPTCHA, мы рекомендуем выйти из ваших учетных записей в Google, Facebook и прочих крупных компаниях. Так вы усложните построение вашего "сетевого профиля".

Авторские колонки

Владимир Платоненко

То, что драка за власть началась ещё при жизни Путина, на самом деле плохо. Пока российский народ ждёт смерти престарелого диктатора, у того может появиться сильный преемник, и тогда Россию ожидает ещё два десятка таких же лет, которые народ просто не переживёт. Он и так уже на последнем издыхании...

1 месяц назад
2
Антти Раутиайнен

В эмиграции нет главной задачи, так как главная задача – не оказаться в эмиграции. Многие питают иллюзии, что в эмиграции можно заниматься тем же сопротивлением, что и в России, но это верно только для каких-то довольно узких и специфических случаев, и только когда деятельность происходит...

1 месяц назад
7

Свободные новости