Граффити: между гражданской идеей и беспечной безыдейностью. Анализ целей и методологии.

Граффити – один из важнейших жанров социально-политической борьбы современного активизма. По выразительности и доступности оно превосходит многие другие её формы и направления. Однако – как и любой жанр – граффити имеет не только внешнюю, но также и структурную, методологическую сторону.

В настоящей статье приводится анализ некоторых стратегических и методологических проблем граффити и его соотношения с окружающим миром. В ней также рассматриваются  основные цели и задачи граффити, а также  их соответствие его контекстам, подходам и формам.

Общеизвестное

В арсенале любого полноценного активистского движения значительная роль отводится такому распространённому на сегодняшний день методу заявить о себе и своих идеях, как граффити. Ориентированные на борьбу с «системой» визуальные образы появляются и вновь исчезают в городском пространстве, привлекая взгляды прохожих, противопоставляя себя контекстам современного города – со всеми его проблемами и болевыми точками, со всеми его особенностями и алгоритмами.

Представляя собой не только эстетический феномен, граффити, как правило, содержит в себе «месседж» - политический, идеологический, социальный, культурный или какой-либо другой. По сути дела, месседж – это как раз то, что мотивирует уличного художника (если, конечно, он не занят исключительно саморазвитием в условиях повышенного адреналина), это - суть граффити. Особенно тех, которые оставляют активисты общественно-политических движений и различных инициативных групп.

Не секрет, что одной из главных задач любого визуального месседжа левых является подножка системе либерального капитализма и эксплуатации. Будь то прямое изобличение её пороков, или утончённая политическая ирония над царящей безысходностью существующих тоталитарных порядков (например, как у Бенкси); высмеивание её клише и образов или призыв к борьбе с ней в разнообразных её проявлениях.

На заборах, вдоль железных дорог, на гаражах, на стенах блочных многоэтажек спальных районов, на заброшенных производственных строениях, на любых других поверхностях индустриальных и постиндустриальных пространств – графический вызов всему тому, что сделало их единственным контекстом бытия человека: вызов атомизации общества и отчуждённости личности, критика разобщённости людей и условий, в которых они вынуждены существовать. От простых надписей до сложных композиций, от буквы к рисунку и контекстным образам – многообразие графической борьбы активистов и художников, бомберов и райтеров.

Эта визуальная борьба - борьба против насилия системы над человеком и обществом, борьба за свободу мыслить, чувствовать и жить - в согласии с самим собой и окружающим миром – будь то город или природа. Только особенность и отличие её от других видов социально-политической борьбы в том, чтобы воздействовать на людей систематически, напрямую и через их повседневность: вписывать месседж в контекст их обыденной жизни, где он будет провоцировать к пробуждению от инерции и осознанию необходимости активного участия в собственной судьбе. А также – к возникновению различных вопросов и, тем самым, к формированию собственных мировоззренческих позиций.

Актуальность. Задачи. Адресаты.

Если речь идёт о политических и идеологических граффити, то главной их задачей, безусловно, является злободневность, то есть созвучность какой-то остро стоящей социальной проблеме. Так, если говорить о России, существенная часть граффити посвящена, к примеру, проблемам национализма, полицейского произвола, тоталитарности системы, бесчестности государственных структур и институтов, нищеты повседневной жизни, консьюмеризма, политических репрессий, а также проблемам уродливого и депрессивного окружающего пространства большинства городов и посёлков.

Адресаты этих графических посланий – простые граждане, жители этих самых городов и посёлков, в особенности молодёжь – как наиболее мировоззренчески мобильная и пластичная группа граждан. «Пробуждение» этих людей, осознание ими существующих проблем и необходимости участвовать в их решении, а также появление чувства общности и солидарности между ними – так, пожалуй, можно сформулировать основную цель граффитистов-леваков. Безусловно, одними граффити цели этой достигнуть невозможно. Однако вода, как известно, точит камень, и ежедневное столкновение с провокационными граффити либо окончательно обессмыслит эти проблемы в умах людей - как много раз повторенное слово, либо действительно что-то изменит в их сознании. И, тем самым, несомненно, приблизит социальную революцию.

Однако для этого крайне важно одно условие – условие, которое испокон веков осознавали, артикулировали и старались соблюдать революционеры: доступность месседжа для адресата, его прозрачность, чёткость и внушительность. И именно в этом пункте часто возникают проблемы.

Не знакомые не только с субкультурными кодами, но зачастую и просто с проблемами, которые эти коды обозначают, люди едва ли понимают, что означают закодированные надписи или субкультурный сленг. Тем более в изощрённой и зачастую трудной для чтения графической форме. А значит, все надписи как минимум этого типа остаются герметичными для их восприятия. И, тем самым, никак не способствуют приближению революции.

Однако кодировки продолжают делать вид, что это не их проблема – мол, не знаешь – «загугли». Но крайне сложно представить себе, с чего бы это вдруг целевой аудитории граффити – то есть простым жителям спальных районов, работникам предприятий и прочим не ангажированным идейно людям - пришло в голову всерьёз принимать какие-то там надписи на заборе и тем более «гуглить» в направлении их первопричины. В итоге – они просто проходят мимо.

Игнорировать это обстоятельство - означает расписываться в том, что произошла подмена исходной цели надписи или графического образа. К примеру, она негласно стала состоять в том, чтобы воспеть радостное единство и узнавание друг другом «посвящённых и прозревших», греть их самосознание как особенных, незаменимых людей, бойцов света и справедливости. Иными словами, мы вновь встречаем ту «кружковщину», о которой сто лет назад писал русский философ Н.Бердяев применительно к революционным и идейно-концептуальным объединениям в обществе, и о которой в 80-х пелось в известной песне про бесконечное обсуждение того, «…насколько прекрасен наш круг». При такой подмене цели исходная цель сначала отходит на второй план, а потом и вовсе исчезает из мотивационного поля граффитчика. Хотя он зачастую может вовсе не заметить, как это произошло.

Из-за такого положения вещей люди со временем привыкают игнорировать надписи на заборах и прочих поверхностях на новом уровне. На новом – потому что поначалу эти надписи привлекали внимание хотя бы визуальным отличием от незатейливо написанных привычных слов из трёх букв. Однако частые нечитаемость и непонятность посланий быстро делают своё дело, и в сознании любого человека субкультурные коды, а также идеологические шифры и сленг быстро сливаются со всем остальным, что пишут и рисуют на стенах. И навсегда теряют внимание потенциального «читателя и воспринимателя». Что дискредитирует жанр граффити в целом, во многом лишая его потенциала революционной пропаганды для населения, уставшего пытаться разобрать, что это там зашифровано в повсеместных надписях, и чем они отличаются друг от друга. И где среди них акты самовыражения отдельных индивидов, где иероглифика фанатов музыкальных групп и спортивных клубов, а где политические и социальные призывы.

Идейный вандализм

Ещё один (не менее значимый) вариант цели граффити – так называемый «идейный вандализм». Суть его сводится к тому, чтобы «ставить подножки» системе государства и капитала, пользуясь её же собственными поверхностями, пространствами и предметами. Иными словами – раскачивать совокупность её знаков и образов изнутри.

К идейному вандализму можно отнести все графические образы, так или иначе наносящие концептуальный, дискредитирующий, а также просто материальный вред рекламным и политическим плакатам, биллбордам, витринам, бизнес-центрам, торговым комплексам, зданиям мировых корпораций и всему, что с ними связано – одним словом, всему, что служит задачам рекламы и самопозиционирования режима потребления, отчуждения и эксплуатации.

Аналогичным образом мотивировано и большинство рисунков и надписей на поверхностях пространств, угнетающих человека - морально и психологически, - и понимающих его исключительно как примитивный винтик в системе самовоспроизведения государственных механизмов – производства, обслуживания, потребления. Чем-то подобным занимается уже упоминавшийся выше знаменитый аноним Бенкси. Впрочем, контекстное граффити – во многом именно благодаря нему – развивается сегодня достаточно широко по всему миру.

Основной его принцип – соотнесение графического образа или текста – с поверхностью, на которую он нанесён. Или, по крайней мере, с пространством. Так, нищие африканские кварталы становятся пространством для граффити на тему расовой дискриминации и колониальной экономической политики, по-прежнему сохраняющейся во многих странах мира. Трущобы (или спальные районы – в России) - для антикапиталистических и альтерглобалистских граффити. Заборы вдоль железных дорог – для граффити на тему межнациональной розни и дискриминации. Районы типовых блочных застроек – безликих и уродливых - по праву превращаются в пространство для противопоставления человеком своих внутренних сил, чувств, фантазии, мышления – тому безликому монолиту, в котором он вынужден выживать – по инерции, монотонно, беспросветно.

Иными словами, уместность – решающий и важнейший критерий оправданности и, более того, необходимости идейного вандализма как действенного и яркого метода визуального формата борьбы с системой.

И в этом смысле беспокойство и опасения на предмет заполнения граффити вызывает судьба разве что исторических центров городов, большая часть зданий в которых была всё же построена в те времена, когда конвейер ещё не стал господствующим способом бытия, а здания, предназначенные для человеческих жилищ – гигантскими «человечниками». Поэтому противопоставить этим постройкам по существу совершенно нечего: про них едва ли можно сказать, что они серые и унылые (как хрущёвки или любые другие дома окраин), равно как нельзя о них сказать и того, что они угнетают и подавляют человека своими размерами, однообразностью, аморфностью и скроенностью наспех.

Напротив, сегодня как никогда – в особенности после прецедента фундаментального сноса исторической Москвы и уничтожения её аутентичного облика - именно исторические постройки резонно противопоставлять атмосферному и композиционному антиклимату индустриальных и постиндустриальных районов, где люди только ночуют и сходят с ума от одиночества и неприкаянности.
Целостность же и самобытность «старого города», его насыщенность темами, контекстами, историей, смыслами, аллюзиями, а также памятью о том, как было, когда всё было иначе, и как было там, откуда мы пришли – несомненно, как раз то, что противостоит сегодня оголтелой современной гонке за пластиковой функциональностью, оптимизацией и минимизацией человека и его ареала обитания. На фоне осознания этого обстоятельства несколько лет назад возникло, к примеру, движение «Архнадзора», а вслед за ним – и другие аналогичные градозащитные инициативы. Важнейшая причина этого – пронзительное чувство потери «дома», источника самих себя и настоящего времени, которое без всего этого кажется пришедшим ниоткуда и никуда не идущим, ничего не означающим – попросту вакуумным и коммерческим. А кроме того – исчезает возможность самим соотноситься с историей и понимать её – ведь без артефактов она становится плоской и исключительно книжной и теоретической, бесцветной и никак не связанной ни с нами, ни с нашими действиями и мыслями. И потому – если не забывается, то, по крайней мере, перестаёт учитываться индивидом как сознательно, так и интуитивно. Что, безусловно, чревато самыми разными фатальностями.

Добить недобитое. Парадокс.

Градозащитной проблематике за последние годы было посвящено множество песен, митингов, текстов, Интернет-демотиваторов и прочих плодов социальной и индивидуальной рефлексии. В их числе, конечно, и граффити – которое, как жанр – будучи своего рода зеркалом социального бессознательного, - не могло не отразить и эту проблему. В рамках которой совершенно неожиданным и парадоксальным образом возникла ещё одна проблема: пространства как контекста.
Если градозащитные пеформансы как правило используют для своих декораций здания и пространства, уже разрушенные, пострадавшие или обречённые на снос – то есть возражают непосредственно контексту деструктивности (и при этом – в формах, тесно связанных с каждым конкретным случаем и сюжетом) – то граффити всё чаще появляются на стенах и крышах старинных домов, никак не подчинённых системе современной экономики и политики. В связи с этим перманентно возникает ощущение контекстной ошибки: чему они возражают в этих – и без того беззащитных и обречённых на уничтожение - пространствах?

Логически здесь возможны три варианта ответа.

Либо они стремятся присоединиться  к всепоглощающей рекламе, погребающей под собой всё на своём пути и исчерпывающей собой всё не ангажированное и не заполненное кодами и шифрами пространство, которого так мало остаётся у современного человека, чтобы просто дышать, мыслить, прикасаться к самому городу в его самости (а не ко всему, что использует его как поверхность для своих целей). В самом деле, если внимательно присмотреться к центральным районам, скажем, Питера  - образца 2010-11 гг., то без труда можно заметить, что, по всей видимости, практически всему, чем он покрыт «снизу» (то есть некоммерчески и нелегально) абсолютно безразлично то, на какую именно поверхность оно нанесено. По стилю нанесения этих надписей очевидно, что их многочисленные авторы в принципе понимают пространство исключительно как пространство для себя и своих надписей: оно не существует для них иначе, оно ещё менее самоценно в их глазах, чем в глазах тех, чьи слова о «культурном наследии» давно набили оскомину и стали звучать удручающе вульгарно, и, возможно, даже чем в глазах тех, кто размещает в нём свою рекламу. Последние, по крайней мере, крайне редко делают это на старинных башнях, покрытых патиной, или на неприметных и чудом сохранившихся деревянных пристройках позапрошлого века.

Либо они стремятся состязаться с ней – то есть с рекламой - в своих масштабах и влиятельности.

Либо здесь действительно имеет место ошибка, вызванная непониманием проблемы контекста или проблемы тактики и стратегии преломления артикулируемых идей – с тем, чтобы они не просто были высказаны, но ещё и не противоречили самим себе, и при этом – адекватно считывались адресатом.

Неважно, какая из этих гипотетических причин ближе всего к реальному положению вещей. Быть может, все три. А может, напротив – ни одна из этих, а какие-то другие. Здесь важен другой момент – момент, который проливает свет на то, почему именно следствия этих причин  становятся всё серьёзнее и опаснее.

Речь идёт, прежде всего, о том, что именно из-за неимоверного количества рисунков и надписей  на стенах и иных поверхностях города становится всё больше закрытых дворов, парадных, крыш и чердаков. То есть остаётся всё меньше пространства, открытого для жизни, взаимодействия и созерцания. Кто-то возразит: «Ломайте сами – вот мы ломаем». И будет циничен в своей поверхностности. Потому что за этими словами скрыто не что иное, как признание в том, что один из основных мотивов граффити сегодня – состязание: кто сильнее, быстрее, кто более ловок и дерзок, кто заберётся на более высокую и недоступную точку. Между тем, не всякая женщина, и даже не всякий мужчина легко могут совладать с железными дверьми и огромными замками. Чисто физически. Не говоря уже о моральных и психологических причинах нежелания этого делать. Выходит, пространства становится всё меньше именно из-за тех людей, которые убеждены, что оно должно быть доступно лишь избранным: то есть, опять-таки быстрым, сильным, ловким.

А кроме того, забитые буквами и рисунками стены часто закрашивают краской, и чем чаще это приходится делать, тем дешевле и ярче эта краска. В итоге вместо бесценных и неповторимых в смысле ручной работы времени стен, где всё самобытно и гармонично - появляется всё больше и больше стен, всё чаще перекрашиваемых новыми слоями краски. При этом то, что так впечатляет в старых кварталах – фактура стены, её «память» - исчезают, погребённые под шедеврами сомнительного «стрит-арта» и последующими актами борьбы с ним ЖЭКов. Таким образом, остаётся всё меньше подлинно аутентичных и неповторимых фактур города – то есть именно того, что в Москве было уничтожено под корень.

Аргументы

Сами авторы подобных граффити в «заповедных» местах города затрудняются дать однозначный ответ на этот вопрос, колеблясь между несколькими идеями. Перечислим их.

Во-первых, идея о превращении «унылого серого мира» (который им не симпатичен) – в яркий и весёлый.

Однако эпитеты «серый и унылый» - слишком уж субъективны и неоднозначны, и скорее свидетельствуют о психологическом и душевном состоянии самого говорящего. И уж тем более они едва ли могут быть использованы для описания образов старого города – полного многообразных форм, фактур, линий, цветов, причудливых преломлений пространств и прочих неповторимостей. Совершенно ясно, что едва ли вправе называть себя художником тот, кто не в состоянии видеть неповторимой красоты и художественной самоценности в тех же стенах питерских домов, на которых местами видна старинная кирпичная кладка, местами поменяла цвет краска, где-то прошли трещины, а где-то цвет насыщен и органично звучит в унисон местному освещению и устройству пространства в целом. Называть всё это «серым и унылым» и желать использовать как жалкую подложку для своего «творчества» может только человек, начисто лишённый художественного видения. И в этом смысле его мотивы заполнить своей персоной всё окружающее пространство и сознания всех его прохожих - вообще перестают быть понятными.

Впрочем, на это также может быть способен человек, который не отдаёт себе отчёт в том, насколько хрупко и беззащитно всё это - пока не коммерческое – пространство  в условиях либерального капитализма. То есть человек, не видевший, как и что произошло в нулевых годах с Москвой–городом, в котором каждая крохотная, чудом сохранившаяся постройка – привлекает сотни фотографов и прочих ценителей, так запоздало готовых оберегать и защищать её.

Во-вторых, идея борьбы с рекламой и прочими образами системы.

Что, безусловно, справедливо – если речь идёт об упомянутом выше идейном контекстном (!) вандализме. В случае исторической части города такое утверждение выглядит парадоксально, потому что в рамках проблемы граффити на старинных и не ангажированных зданиях борьба здесь идёт разве что в форме состязания: кто больше – реклама или мы. А отнюдь не в форме защиты заповедных исторических зон от гос- и коммерческих образов. Ведь в этом случае граффити-художники сами используют эти зоны для собственного творчества и заполнения их своими кодами – как бы верны они ни были и сколько истины бы ни несли. Это означает, что - либо они полагают себя вправе это делать – в отличие от агентов противоположной стороны баррикад. (Но это всё равно будет означать, что они не признают  самобытности этих заповедных пространств, видя в  них хоть и свой, но всё же объект. А значит, они всё же действуют в рамках логики собственных оппонентов). Либо же, если они всё-таки признают самоценность и неприкосновенность того немногого, что осталось от неприспособленного под цели рынка мира – тогда здесь действительно закралась серьёзная тактическая ошибка.

В-третьих, идея о том, что любое  - даже широкомасштабное, крупногабаритное и любительское творчество в публичных пространствах – никому не мешает, но представляет собой форму самовыражения, на которую имеет право каждый.

В этой мысли, несомненно, есть значительная доля истины: творчество – как стержень и направляющая личности – прекрасно и почти всегда конструктивно. По крайней мере, для самой личности. В особенности если личность использует его для саморазвития и самосовершенствования, а не, скажем, для подтверждения причастности к той или иной группе, не для эффектного способа заявить о себе, и не для того, чтобы доказать себе и окружающим масштаб своей личности (или группы, к которой индивид себя относит), способной на смелый поступок в условиях повышенной опасности и запретности.

Но даже если исходить из первого – то есть весьма оптимистичного сценария – неизбежно мы выходим на ещё одну проблему – вновь аналогичную проблеме принудительной системы образов, используемой рекламной политикой. А именно: на проблему публичного пространства и участия в нём. Остановимся здесь подробнее.

Что, главным образом, возмутительно в рекламе, которой обклеено большинство современных городов? Прежде всего, её тотальность и принудительность для гражданина: её настырность, с которой она требует быть не только увиденной и воспринятой, но и запомненной. А также – масштабы, в которых она заполняет пространство города и жизни горожан. И если в угрюмых районах с типовой застройкой она выглядит более-менее органично – в своей безыскусной бездарности, созвучной с бездарностью архитектурных идей, породивших эти места, то в историческом центре реклама представляет собой чистой воды вандализм. Сегодня – в свете осмысленного опыта городской политики, например, Лужкова и Матвиенко - это стало очевидным даже для тех, кто никогда специально не интересовался этой проблематикой. В этой связи одно из главных требований протестующих против такого положения вещей – требование освобождения пространства исторического центра городов – от насильственных образов, заполняющих их во всех измерениях.

Однако очевидно, что метод заполнения в историческом центре используют и многие художники-граффитисты. Что само по себе странно, так как, отрицая своего противника как «низкого и подлого», логично было бы отрицать и его методы как не менее низкие и не менее подлые. Если же вместо этого мы, напротив, прибегаем к ним – это выглядит, по меньшей мере, парадоксально: заполняя и без того самодостаточные (и при этом исторические) пространства своим творчеством, мы точно так же, как и рекламные компании, претендуем на использование его в своих целях. И дело десятое, в чём они именно состоят – в коммерческом интересе или в акте самореализации или самопозиционирования. 

В этом случае мы должны либо отказаться от идеи заповедности исторических пространств городов – и тогда эта претензия к государству и рекламе снимается, и мы начинаем активную преобразовательной деятельность по модернизации морально устаревшего исторического хлама. Либо не отказываться от этой идеи, но тогда отказаться от использования методов рекламы в этих особенных частях города, продолжить защищать их от любых зримых преобразований, и перенести своё политическое творчество в более идейно соответствующие области, где оно будет не просто публичным актом саморазвития личности, но именно контекстным и идейным возражением системе.

Результат

В итоге мы получаем пространство города, отчаянно стремящееся к однородности в смысле заполненности привнесёнными визуальными рядами. С одной стороны – рекламой, с другой – плодами коллективного сознания и бессознательного - в формах индивидуального и коллективного творчества. 

В плане методологии и результата основная разница между этими двумя действующими силами пока что состоит, увы, в качестве (а отнюдь не в самой методологии, как мы выяснили выше).  Основываясь на разделении труда  и области специализации, реклама, в большинстве случаев, выглядит более привлекательно для обывателя и в целом более профессионально – за счёт того, что в ней работают люди, получившие специальное образование – дизайнерское, художественное - неважно. То есть люди, потратившие какое-то время, чтобы научиться работать с образом и текстом - прежде чем начать это делать публично. А то, что это умение они применяют так постыдно и беспринципно -  уже другой разговор.

В случае граффити, увы, зачастую мы имеем обратную ситуацию. Если не брать исключения – то есть немногочисленных художников уровня пресловутого Бенкси или Пикснит – то преобладающее число авторов граффити – люди, взявшие баллончики в первый (или 10-й) раз в жизни и сразу отправившиеся с ними в публичные места (в том числе – в старинные кварталы) – тренироваться. И в самом деле, чего мелочиться.  Зачем учиться? Нужно начинать сразу – с большого, с очевидного, с исторического.

Вследствие такого подхода в том же Питере огромное количество совершенно уникальных и необычайных зданий исторического центра – покрыто ученическими и откровенно дилетантскими надписями гигантских размеров, зачастую нечитаемого содержания, или просто предельно дисгармоничными для восприятия. И никак не соотнесёнными с контекстом - разве что идеей никому не мешающего творчества.

Но как становится очевидным из отмеченного выше, настырность в размере и броскости и есть то, что насилует нас в рекламе. Это же насилует наблюдателя в любом другом явлении подобного рода. А значит, у граффити нет основания быть исключением. В итоге тысячи людей вынуждены ежедневно смотреть не только на отвратительно коммерческие рекламные билл-борды, уродующие центр по-особенному, иначе, чем окраины.  Но и на претенциозно и самонадеянно раскрашенные обширные поверхности авторства их идейных противников, и при этом – сомнительного качества исполнения. И страдать в равной степени - и от тех, и от других.  Потому что, как свидетельствует статистика, либо человеку вообще всё до лампочки, и тогда он не заметит не только граффити, но и рекламы, и ещё будет удивляться, что это все так страдают – ведь можно просто не обращать внимания. Так произошло с Москвой и многими москвичами. Либо человек в принципе восприимчив к окружающим визуальным рядам, и тогда травмировать и угнетать его будут не выборочные акты визуальной агрессии, а все – то есть не только реклама, но и плохо нарисованные граффити, заполняющие самобытные поверхности городских улиц.

И если в пространствах индустриальных районов, блочных застроек, хрущёвок, пластиковых и бетонных коробок рыночных окраин практически любое их графическое обыгрывание всё равно выглядит лучше, чем когда его нет – об этом говорилось выше, - то в местах, для которых характерны совершенно неповторимые здания и принципы компоновки пространства, такие проявления выглядят не меньшим вандализмом, чем реклама. 

Выходов из сложившегося положения несколько.

Либо отказаться от подчинения «заповедных» пространств исторической части городов своим целям (творческим, политическим и прочим), предоставив им как можно дольше оставаться теми островками эстетической и атмосферной самобытности, где человек чувствует себя намного лучше, глубже и гармоничнее, намного ближе к себе самому, чем в новоявленных Вавилонах и их техногенных и пластиковых трущобах.

В целом такой подход соответствовал бы идеям градозащитных организаций и инициатив. Но, с другой стороны, он мог бы повлечь за собой отчасти справедливую критику тех, кто не согласен с абсолютной консервацией городов и превращением их в музеи, и кто поддерживает идеи умеренной и продуманной интерпретации существующих пространств исторических центров. 

Либо радикально повышать уровень профессионализма художников, берущихся интерпретировать не просто пространство, но пространство именно исторического центра городов. И, возможно, благодаря этому  - граффити перестанут быть такими кричащими, как в тех инфантильных и самонадеянных случаях, когда им нечего предложить, кроме своей крикливости: то есть размера, яркости, площади заполнения и экстремальности \ труднодоступности места нанесения.  И, тем самым, они, возможно, перестанут уродовать самобытность исторического ландшафта старых городов. Например, за счёт большей искусности вписаться в контекст улицы или дома – художественно красиво, с выдумкой, политически эффективно. Не разрушая, не затмевая собой всего и вся вокруг – как это делают те «художники», которые считают себя настолько гениальными, что полагают, будто любой их «шедевр» представляет благодеяние для облика города и для продвигаемых идей. Но, напротив, дополняя и интерпретируя уже существующее – лаконично, ёмко, деликатно.

Однако для этого необходимо мастерство, достигнуть которого не так-то просто.  И далеко не каждый «художник» пойдёт на это. Ведь это требует усилий, знаний, многочисленных тренировок, изучения истории и техники хотя бы этой области визуального искусства, а также упражнений, времени, собственной фантазии, и, наконец, просто скромности. Тяга же большинства из них к творчеству, вероятно, не так велика, чтобы они решились на это, и для многих из них, очевидно, было бы предпочтительнее вовсе отказаться от этих занятий, если бы приобретение мастерства стало вдруг необходимым для этого условием. Или, наоборот, продолжать в том же духе, по принципу: «купил пианино – уже пианист». И игнорировать все связанные с этим проблемы – в том числе, между прочим, и проблемы, которые возникают из-за этого в области процесса продвижения идей, ради которых всё это изначально и затевалось.

Либо  – ограничиться текстовыми надписями и маленькими трафаретками - без претензий на вычурные и оригинальные цветоформы. Здесь, во-первых, не требуется особенного умения рисовать и иметь к этому способности, а, во-вторых, это – наиболее простой вид месседжа, который не только понятен и лёгок для восприятия любого человека (то есть идейного адресата), но также и не занимает много места, и, в сущности, не особенно искажает облик ландшафта даже старинного города.

Либо использовать в качестве поверхности для визуальной борьбы только то, что уже так или иначе искажает город: те же рекламные плакаты, витрины, билл-борды и тому подобные площади. Впрочем, этот подход годится как для исторического центра, так и для всех остальных пространств. И в этом смысле представляется универсальным.

Заключение

От обозначенных выше проблем, разумеется, можно попросту отмахнуться и продолжать их игнорировать. Радикальным образом от этого ничего не изменится. Однако как и в случае с герметичностью посланий от прочтения – о которой мы говорили в начале статьи, так и в случае с проблемами неуместности и несостоятельности месседжа и его форм – главное последствие, которой с очевидностью будет вскоре иметь место, если этого ещё где-то не произошло – очередная форма дискредитированности очередного метода революционной и социально-политической пропаганды. Когда сойдут на нет удивление и любопытство, которые ещё порой вызывают у граждан граффити, в них не останется ничего, кроме привычки игнорировать эти причудливые формы, не оправдавшие своих заявок на что-то великое и действенное. Формы, которые, к тому же, подчас ещё и раздражают и утомляют своей непроницаемой навязчивостью,  непреодолимостью и неприглядностью исполнения.

Однако, потеряв дискредитированным такой метод вещания и внушения, как граффити, любое движение фактически теряет если не ферзя, то, по крайней мере, ладью. Что в значительной мере снижает его шансы на успех в борьбе. И потому главное, что сейчас представляется необходимым в этой связи – с одной стороны, спасти этот жанр от полной дискредитированности, а с другой – сделать это так, чтобы это не противоречило его исходным идеям. То есть не нарушало окружающего мира, разрушаемого рынком и авторитарными порядками государства, а само защищало его от разрушения и, тем самым, придавало этому методу дополнительную глубину и заслуженный образ серьёзной социально-политической и гражданской стратегии.

Арсений Тихонов

Комментарии

 подборка активистского граффити и стрит-арта на пост-советском пространстве на сайте http://www.thes1n.com/?cat=52

Голосов пока нет

Добавить комментарий

CAPTCHA
Нам нужно убедиться, что вы человек, а не робот-спаммер.

Авторские колонки

Антиджоб

Прошел первый квартал 2020 года. Коллектив проекта Antijob.net спешит отчитаться, что как.  Немного цифр Ответили на 632 письма. Отправили 18 комплектов стикеров. Из них 13 по России (Туапсе, Московская область, Ставрополь, Томск, Владимир, Тамбовская область, Благовещенск...

5 дней назад
Michael Shraibman

Историк Анатолий Дубовик публикует интересный исторический документ, демонстрирующий довольно ясно, в чем состояла повестка исторического анархо-синдикалистского (а-с) движения в России и Украине. Здесь много всего, но я бы обратил внимания на некоторые факты. Во-первых, "правильный"...

1 неделя назад
3

Свободные новости