![](https://avtonom.org/sites/default/files/store/styles/large/public/1354394694_1.jpg?itok=T_RICzvc)
4 ноября 2012 года официальные и церковные справляли "День народного единства", а нацисты шествовали своим "Русским маршем" в особенно торжественной атмосфере. Отмечалось 400-летие "освобождения Руси" от польского "иноземного ига". Именно этот мифический день был избран властями с подачи РПЦ для того, чтобы восславить единение всего "русского народа" в его извечном противостоянии всем проклятым иностранным врагам и "русофобам" со всего мира.
Историки давно доказали, что в тот самый день 4 ноября 1612 года вообще не произошло ничего сколько-нибудь достойного внимания. Но изобретением даты официальная ложь не ограничивается. Не было никакого "общенародного объединения" против злого "внешнего врага". Победа в 1612 году отрядов Минина и Пожарского - чванливый памятник, который возвышается на Красной площади в Москве, означала окончательное поражение народной крестьянской войны (так называемой "Смуты") против закрепостителей-помещиков.
Конечно, официальная и оппозиционная националистическая наука не смеют признать то, о чем еще в 1930-е годы историки говорили совершенно открыто, пока им не зажали рот шовинистические установки Сталина. Ниже мы публикуем отрывок из книги известнейшего в свое время советского историка Михаила Покровского. Текст этот отнюдь не бесспорен.
В нем легко обнаружить и некую легковесность тона (Покровский был серьезным историком, но эту книгу писал для самого простого и не слишком грамотного читателя тогдашней мало читавшей России), и известную модернизацию с не вполне корректным использованием терминов (так, в начале 17 века откуда-то появляются "капиталисты" и "демократическая революция"), и преувеличение самостоятельной роли купеческого слоя ("торгового капитала")...
Но все это не умаляет его значения. Историк попытался показать, как и почему пресловутая "Смута" была настоящей крестьянской войной, и кто и каким образом пытался положить ей конец в своих собственных социальных интересах. А заодно и продемонстрировал читателю простую истину: никаких "национальных" или "общенародных" интересов не существует, а "национально-освободительное" движение всегда было орудием в руках господствующих классов или отдельных их фракций.
КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Новый царь, соперник Годунова, появился сначала на Запорожьи, в самой южной казачьей стоянке на Днепре, затем в Киеве, который тогда принадлежал не Московскому, а Польско-литовскому государству. В этом государстве он нашел себе новую поддержку. Во-первых, там скопилось много изгнанников, людей, бежавших от Годунова и его порядков.
Это был частью торговый люд, частью родственники и слуги казненных Годуновым бояр и т. д. Вся эта масса эмигрантов (переселенцев) с радостью приветствовала нового царя. А затем на него обратили внимание и польско-литовские помещики. В западной России, т. е. в тогдашней Польско-литовской области, происходило такое же развитие денежного хозяйства и торгового капитала, как и в Московском государстве, только там все это началось на целое столетие раньше. Как и в Московском государстве, помещики там успели уже разориться к началу ХVII в. и тоже искали новых земель.
Отчасти они колонизовали, населяя своими крепостными, пустые тогда южные уезды Западной Украины. Но тамошние поселения были под постоянной угрозой татарских набегов, и только самые богатые паны-помещики, имевшие многочисленную вооруженную дворню и достаточно денег, якобы купить пушки и другое оружие, построить крепости и т. д., могли заниматься этой колонизацией. Во всяком случае, это было делом сложным и трудным. Чем двигаться на юг, легче и проще казалось двигаться на восток, когда для этого есть возможность. И вот появление царя Димитрия Ивановича как будто давало эту возможность. Помогая новому царю, польские и западнорусские помещики надеялись этим путем получить землю и много всяких других богатств в тогдашнем Московском государстве. Они стали деятельно поддерживать Димитрия.
Мы видим различные силы, которые помогали противнику Бориса Годунова. Но самой главной силой было конечно казачество и та масса угнетенных и разоренных людей, которые с нетерпением ждали прихода казаков в Москву. Если бы не было этой силы, ничего не вышло бы. Польским помещикам не пришло бы в голову помогать Димитрию. Они просто не обратили бы на него никакого внимания. Если они стали его поддерживать, то только потому что он сам достаточно прочно стоял на ногах и представлял собою значительную силу, которую и помещики могли использовать.
Но буржуазные историки, которым хотелось скрыть, что называемое ими «смутным» время было восстанием народной массы против ее угнетателей, хотелось дать искусственное объяснение для позднейших историков, стали рассказывать, что будто новый царь Лжедимитрий, или Названный Димитрий, как его называли, выдвигался именно польскими помещиками и католической церковью. Этим они хотели унизить его, уменьшить его значение, как будто это был какой-то иностранец, которого иностранцы привели в Москву. Так угнетатели народа и те, кто старался оправдать их черные дела, поступали всегда и после: и в самое последнее время, когда народ поднялся на последнюю борьбу за свою свободу, в 1917 г., буржуазные газеты тоже рассказывали, что это дело устроили немцы, что это все подкуплено, устроено на иностранные деньги и т. д. Как видите, всегда и во все времена происходит одно и то же. Стремятся не только поработить опять восстающий за свою свободу народ, но и всячески опозорить и загрязнить то, за что он действительно боролся.
Чьим царем на самом деле был Названный Димитрий - это он показал, как только пришел в Москву. Случилось это не сразу. Польская военная помощь, собранные и вооруженные помещиками отряды наемных польских солдат не принесли той пользы, которой он от них ожидал. До тех пор пока войска Бориса Годунова держались твердо, Названный Димитрий терпел одну неудачу за другой, и если бы не смелость и искусство казачьих отрядов, которые сражались под его знаменем, он мог бы быть совсем уничтожен годуновской армией. Но эта армия состояла в большинстве тоже из мелких людей. Масса ее пехоты, стрельцы были набраны из небогатого городского населения и по своему промыслу и занятиям почти сливались с ним. В промежутках между походами стрельцы торговали, занимались разными ремеслами и т. д. Они были плоть от плоти и кость от кости того «черного» посадского люда, который, как мы видели, стонал от гнета торгового капитала не меньше, чем крестьянин в деревне, только иначе. А годуновская конница состояла большей частью из мелкопоместных дворян и детей боярских, тоже иногда настолько бедных, что они вынуждены были наниматься какими-нибудь ремеслами, и в их служебных списках отмечалось: «портной мастеришко».
Те из них, которые ушли на южные окраины, где, как мы помним, крестьянское население было очень редко – у помещиков крепостных было очень мало - незаметно сливались с верхним зажиточным слоем казачества, так что и разобрать было нельзя, где кончается мелкопоместный сын боярский и начинается какой-нибудь казацкий атаман. Эти дворяне и дети боярские украинских пристепных городов первые изменили Годунову. Они устроили восстание в годуновском лагере. Испуганные царские воеводы бежали. Стрельцы держались немного дольше и тверже, но затем и они перешли на сторону нового цари. У Годунова в конце концов осталось только немного нанятых им немецких солдат, но их было так мало, что они не могли спасти его престол. Брошенный всеми, Годунов не то отравился, не то умер от удара, а его семьи была перебита восставшими москвичами. Названный Димитрий вступил тогда в Москву и первыми же своими указами ясно дал понять, на кого он опирается и на пользу кому пойдет его правление. Одним из таких указов «кабальное холопство», т. е. долговое, было сильно сокращено. Раньше кабала, т. е. долговое обязательство, писалась от лица целой семьи, отца с сыном например – умирал отец, хозяином становился сын, холопство делалось таким путем наследственным; теперь кабала была действительна до тех пор, пока жив был тот, у кого были взяты деньги взаймы. Как только барин умирал, холоп становился опять свободным.
Другим указом были почти отменены издававшиеся Годуновым в таком изобилии указы о беглых. Всем крестьянам, которые унции от своих помещиков во время голода, – а в это время крестьяне в особенно большом числе бежали от своих господ – всем этим крестьянам разрешено было под иго своих помещиков не возвращаться, а оставаться на тех тяготах, где они устроились. Само собой разумеется, что помещикам, в особенности крупным, не могло это понравиться. Не очень это нравилось и богатому купечеству, особенно, когда оно увидело пришедших с Димитрием иностранцев, которые явно собирались прочно остаться в Москве и за которыми, конечно, должны были явиться польские торговцы с заграничными товарами и отнять у московского торгового капитала его монополию, а мы помним, как он отчаянно боролся за эту монополию еще 150 нет раньше, когда Иван Васильевич, дед Грозного, ходил завоевывать Новгород. Бояре и богатое купечество повели агитацию против Димитрия. Тот был католик.
Он скрывал это, но это проглядывало во всем сто обиходе. Он плохо соблюдал русские посты, русские праздники и т. п. Этим пользовались, чтобы внушить народу, что он пришел ввести в Россию католическую веру. На простой народ, который православное духовенство воспитывало в отчуждении н ненависти но всем иноверцам (церковные поучения запрещали даже есть из одной посуды с католиками), все это действовало, но хуже всего, конечно, услужили Димитрию приведенные им с собою польские солдаты. Они всячески бесчинствовали, грабили и т. д. Городское простонародье, ремесленники, мелкие лавочники начали видеть, что действительно как будто начинается какое-то иностранное нашествие, и все внимательнее и внимательнее прислушивались к тому, что говорили посылаемые боярами и богатыми купцами агитаторы. Димитрий был очень уверен в себе.
Победа над Годуновым очень вскружила ему голову, и он воображал, что в Москве у него соперников нет. А между тем в это время в Москве плелся боярско-купеческий заговор, Наконец, в ночь на 17 мая 1606 г. заговорщики решились на выступление. Боярин Василий Иванович Шуйский, который за несколько месяцев перед этим был почти изобличен в заговоре и едва не казнен, но помилован Димитрием, во главе со своими вооруженными холопами и с другими боярами и их дворней ворвался в Кремль: Димитрия убили. А в это время московских посадских натравили на дворы, занятые польскими торговцами и польскими помещиками, которые приехали с Димитрием. Таким образом простому народу выставили все дело как восстание против иностранцев, против поляков, которые хотят будто бы поработить Россию, а на самом деле воспользовались восстанием для того, чтобы убить царя, который шел против интересов богатых помещиков и капиталистов. Ненависть этих последних к Димитрию была так велика, что они не удовлетворились даже простым убийством, а сожгли тело противодворянского царя и выстрелили костями его из пушки.
Когда это случилось, купцы и бояре выдвинули царя из своей среды. Подходящим человеком оказался вождь заговора, В. И. Шуйский. Бояре его не очень любили, потому что он в их глазах был изменником: при Грозном во время опричнины он служил в этой опричнине и, значит, помогал московским мелким помещикам истреблять бояр. Но лично, по своему происхождению, он принадлежал к знатному боярству, был для бояр свой человек. Вместе с тем у него были громадные связи среди московского купечества. Ему принадлежали большие промышленные вотчины в нынешней Ивановской области, и до сих пор часть московских торговых рядов носит название Шуйского подворья, напоминая о том торговом значении, которое когда-то имела фамилия Шуйских. Именно с колокольни церкви Ильи пророка, стоящей посреди этого подворья, и подали сигнал к нападению на Кремль в ночь на 17 мая.
Московское купечество поэтому с восторгом приветствовало Шуйского, и купечество всех других торговых городов – Нижнего, Ярославля, Вологды - все время его поддерживало, что он сам признавал в своих грамотах. Шуйский таким образом был царем боярско-купеческим, и даже больше купеческим, чем боярским. Это был человек жадный, крайне недобросовестный и лицемерный, много раз отрекавшийся от того, что он говорил публично. Он, например, сначала по требованию Годунова заявлял, что Димитрий умер и что он сам видел его мертвое тело. Потом, когда победил Названный Димитрий, он его признал царем, т. е. признал, что он солгал в первый раз. А затем, после свержения Димитрия, он опять открывает мощи убитого Борисом Годуновым Димитрия. Таким образом, об одном и том же человеке он говорил три раза совершенно противоположные вещи. Он попытался вновь закрепить крестьянскую неволю. Указы о беглых были вновь восстановлены, и помещикам разрешено отыскивать всех, кто ушел из их имения даже за 15 лет до этого времени. Но это была пустая угроза, ибо очень скоро после восшествия на престол Шуйского не помещики стали гоняться за крестьянами, чтобы вернуть их к себе, а крестьяне начали гоняться за помещиками, чтобы их убить и захватить имения, а помещики должны были бежать в Москву.
Уже осенью 1606 г. весь юг Московского государства был охвачен восстанием. Как только те войска, которые Димитрий собрал на южной окраине, узнали о его гибели, они восстали против нового правительства, как один человек. Они постоянно помнили, что в Москве низвергли их любимца. Стали ходить слухи, что все это Шуйский и его товарищи налгали (Шуйский, как мы помним, постоянно лгал) и что на самом деле Димитрий спасся и где-то скрывается. Скоро нашли человека, который взял на себя это имя, и стали убеждать, что он и есть спасшийся Димитрий, а так как царя в лицо знали очень немногие, то обман легко удался. Южное ополчение двинулось к Москве. Положение Шуйского становилось труднее день ото дня. Но тут, если изменили ему его военные силы, ему помогли его хитрость и изворотливость. Он воспользовался теми классовыми противоречиями, которые сейчас же обнаружились в лагере его врагов. Против Шуйского выступили за «Димитрия» и средние и мелкие помещики – провинциальные, а не московские - и массы крестьянства. Но крестьяне шли не только против Шуйского, а и против помещиков. Когда восставшие крестьяне начали разбивать помещичьи усадьбы, убивать помещиков, захватывать их добро, помещики димитриевой рати не могли не почувствовать в себе дворян.
А между тем крестьянское восстание разливалось все шире и шире Если во время похода первого Димитрия против Годунова крестьяне еще почти нс шевелились, то теперь они восстали всей массой. Их предводитель Иван Исаевич Болотников, беглый холоп, попавший когда-то в плен к татарам, бежавший за границу, человек смелый, предприимчивый, звал все крестьянство свергнуть гнет, под которым оно страдало, и самим встать на место помещиков, грабить у них то, что они награбили у крестьян. Между двумя этими частями восставших - дворянской и крестьянской – чем дальше, тем меньше было лада. И когда восставшие против Шуйского войска подошли к Москве, между ними произошел раскол. Шуйский пообещал помещикам всякие милости, роздал им много земель, принял их вождей в боярскую думу, и в решительную минуту они бросили своих крестьянских товарищей, а одни крестьяне и казаки оказались не в силах справиться с царским ополчением. Болотников был разбит, бежал в Тулу, и там его осадили и взяли царские войска, а казаки отступили опять к южной окраине Московского государства, но лишь на короткое время,
Скоро они оправились, и с помощью польских отрядов,- которые опять пришли в Московское государство, частью мстить за своих, частью просто грабить, благо дорога уже была им знакома – казаки теперь подошли к самой Москве и утвердились в Тушине, в 17 км. к северо-западу от тогдашней московской заставы. В Тушино переехал на жительство н сам второй Димитрий. Около него образовался целый двор наподобие московского двора. В Тушине возникла как бы вторая столица, и выбить оттуда казаков и их польские отряды Шуйский уже оказался не в силах. Мало-помалу даже бояре начали его бросать, а многие из них не погнушались занимать должности при тушинском дворе. Во главе их был старейший из тогдашних бояр, близкий родственник вымершей московской династии, Федор Никитич Романов, которого Годунов постриг в монахи под именем Филарета и которого Димитрий сделал ростовским митрополитом. Переехав в Тушино, Филарет сделался патриархом. Так как было два царя, то естественно было и два патриарха в тогдашней церкви.
Около двух лет Московское царство жило таким образом с двумя царями: одним казацко-крестьянским в Тушине, которого в Москве называли Тушинским вором, но который в Тушине был таким же государем, как и всякий другой, и другим – в Кремле, царем помещиков и купцов. Но чем дальше, тем этим последним становилось туже.
Прежде всего непрерывная междоусобная война очень затрудняла торговые сношения Московского государства. Из переписки городов между собою мы узнаем, что по целому году из Казани в Пермь и обратно не мог пройти ни один купеческий караван. Уже это одно должно было заставить купеческий капитал все внимательнее и внимательнее относиться к происходящему. Во-вторых, революция на деревни мало-помалу передвигалась в город. Масса городского населения, как мы видели, вначале еще поддавалась агитации помещиков и капиталистов. В Москве нм удалось двинуть черный люд против первого Димитрия. Но мало-помалу и городское население, угнетаемое и эксплуатируемое торговым капиталом немногим менее, чем он эксплуатировал в деревне крестьян, начинает понимать, на чьей стороне ему нужно стоять. И вот «лучшие люди», т. е. богатые купцы, кулаки разных городов, в своей переписке с тревогой начинают сообщать друг-другу, что там-то «чернь» целовала крест Димитрию Ивановичу, а «лучшие» люди должны были разбежаться, куда глаза глядят. В крупных городских центрах, как например в Пскове, дело доходило до настоящей городской революции. Здесь масса ремесленников и мелких торговцев вместе со стрельцами и казаками захватила власть и учредила нечто вроде демократической республики, а гости, помещики и крупные купцы, которые оказалось в городе, были сначала посажены в тюрьму, а потом большей частые перебиты.
Все это показывало купеческому капиталу, что продление междоусобной войны грозит и ему полной гибелью. Спрашивается, откуда же искать помощи? Первая мысль, за которую ухватились богатые купцы вместе с помещиками, была мысль об иноземной помощи. В Московском царстве уже под самой Москвой стояли польские дружины, пришедшие «помогать» Димитрию и казакам, а на деле грабить, пользуясь междоусобной войной. Это конечно были плохие помощники тем, кто хотел прекратить междоусобную войну. Но против них можно было обратиться к польскому правительству и просить у него помощи польских регулярных войск. Так и сделали. В это время те помещики, которые перешли на сторону Тушина, также стали тяготиться своим положением.
Они тоже в первый момент надеялись использовать восстание «черни» для того, чтобы сделать свои дела. Но скоро они почувствовали себя в Тушине как бы в плену у казачества и восставших крестьян. Начался двойной заговор: в Москве столковывались, как избавиться от В. И. Шуйского, который прекратить междоусобную войну не умел и не мог, в Тушино - как избавиться от Димитрия, который явно был холопским царем и из которою никоим образом нельзя было сделать царя дворянского и купеческого. Оба заговора скоро отнялись в один. Столковались на том, что москвичи и Северное Поволжье низложат Шуйского, а Тушино низложит Димитрия, и все вместе посадят на престол польского царевича Владислава, вместе с которыми придут в Россию польские войска и прекратят демократическую революцию.
В Польшу отправилось посольство, которое заключило с отцом Владислава, королем Сигизмундом, договор. Договор любопытен в том отношении, что это первая попытка русской конституции, т. е. первая попытка определить права и обязанности государя, закрепить их письменным договором, который был бы для него обязателен. Само собой разумеется, что эта конституция была предназначена вовсе не для крестьян и не для низов городского населения. О последних там совсем ничего не говорилось, а что касается крестьян, то о них упоминается только в том смысле, что все статьи и указы о беглых должны быть восстановлены и что крестьянам не должно быть позволено переходить из Московского государства в Польское и обратно. Но зато в этом договоре тщательно определено, как должен управлять царь - непременно с боярской думой. А в важных случаях он должен был созывать земский собор из представителей имущих классов, помещиков и купцов. Без них он не мог издавать новых законов, вся же текущая работа была в руках боярской думы.
Это уже не в первый раз имущие классы старались использовать революцию в своих интересах. Когда вступал на престол Шуйский, они также заставили его целовать крест, что он никого не будет казнить, ни у кого не будет отнимать имение иначе, как по суду и на основании закона. Само собой разумеется, что и тогда это касалось только помещиков и купцов; там прямо было сказано: «У помещиков не отнимать их вотчины, а у гостей не отнимать их товаров и капиталов». Что касается простого народа, то с ним и после этой грамоты расправлялись, как и раньше.
На основании соглашения московских и тушинских заговорщиков с польским королем Шуйский был низложен и пострижен в монахи, Димитрий хотя и не был низложен, потому что казаки стали на его сторону, но при помощи поляков был прогнан из Тушина. Московское государство, т. е. государство помещиков и купцов, опять как будто объединилось. У него была опять одна столица - Москва. Но очень скоро заговорщики должны были убедиться, что они променяли кукушку на ястреба. Король Сигизмунд вовсе не для того дал своего сына московским людям, чтобы восстанавливать в Московском царстве порядок. Это его интересовало меньше всего. Он был представителем тогдашнего польского империализма. Польские помещики, которые, как мы уже упоминали, далеко опередили москвичей, потому что Польша шла впереди России по своему экономическому развитию почти на столетие, строили обширные планы. Мы уже видели, что им тоже нужна была земля и что они хотели с этой целью использовать еще первого Димитрия.
Теперь им представился случай гораздо удобнее первого. На московском престоле прямо оказался поляк. Они стали мечтать о том, чтобы попросту присоединить Московское государство к Польше, как они раньше, за 60 лет перед этим, присоединили к Польше Литву, которая раньше также была особым государством. Не дождавшись даже, пока новый царь Владислав приедет в Москву, они уже успели воспользоваться переменой, и король Сигизмунд стал направо и налево раздавать земли, отнимая их у тех, кто по тем или другим причинам был против нового царя, или даже без этого предлога.
Московский помещик в один прекрасный день узнавал, что его земля вовсе не его, что ее где-то за тысячи километров, в Варшаве, отдали другому владельцу. Само собою разумеется, что такие порядки помещикам совсем не нравились, да и купцы скоро сообразили, что тесная связь с Польшей обещает появление в Москве польского торгового капитала, т. е. конкурентов, и конец той монополии, которой наслаждался до сих пор московский капитал у себя дома. Словом, очень скоро в стране началось опять брожение в высших классах против нового правительства.
Само собою разумеется, что об этих экономических причинах брожения, об опасении за землю, за капитал вслух не говорили. Об этом можно прочесть только в секретной переписке московских бояр, стоявших теперь во главе государства по договору с польскими государственными людьми, а на первый план недовольные Владиславом стали выдвигать то, что он-де не русский и не православный, а католик, и что поэтому признавать его царем стыдно и не следует, как будто он не был поляком и католиком, когда выбирали его и ему присягали. Но тогда надеялись получить от него выгоду, а теперь было ясно, что толку от Владислава никакого не будет.
Главная, основная цель, которой добивались, выбирая Владислава, не была достигнута. Междоусобная война не только не прекратилась, но стала пылать еще более ярким пламенем. Поляки, достаточно сильные, чтобы захватить Москву и начать тасовать как карты имения бояр и других крупных владельцев, были совершенно не в силах прекратить демократическую революцию. У них прежде всего было слишком мало войска, а во-вторых, тут еще раз, как было при первом Димитрии, оказалось, что Тушино было сильно вовсе не польскими отрядами, как думали заговорщики против Димитрия (второго), а именно казаками. Когда царские отряды по приказанию своего правительства бросили Димитрия, то он вовсе не пал, как думали его противники, а только переехал из Тушина подальше от Москвы, но все-таки оставался во главе казацкой рати, настолько сильной, что помещичьи и купеческая Москва снова должна была перед нею трепетать. Даже когда он был убит, с участием заговорщиков, или без участия, неизвестно -современные летописцы приписывают его смерть случайности - казацкое движение не стало менее грозным, ибо у Димитрия остался сын, и казаки выдвинули его как кандидата на престол. Словом, двойной заговор против Шуйского и Димитрия ни к чему решительно не приведя, и имущие классы должны были искать другого выхода из своего положения.
Перемены на верхах, - это было ясно, - ни к чему не вели. Нельзя ли было попытаться произвести перемены внизу, расколоть эту массу, которая стояла против помещиков и купцов и угрожала им? Мы видели, что эта масса не была однородной, что она состояла из людей разного положения и разных интересов. На самом верху ее стояли казацкая «старшина», атаманы и другие казацкие начальники и мелкопоместные дворяне преимущественно с южной окраины Московского государства. Это были также землевладельцы, но только мелкие, владеющие не сотнями и даже не десятками крепостных, а только десятками гектаров земли, на которой иной раз в это время не было даже и крестьян. По своему имущественному положению это было нечто вроде теперешнего кулачества. Ниже стояли ремесленники, крестьяне, холопы и т. д.
Мы видели, что уже Шуйскому удалось однажды отколоть эту верхушку и привлечь ее на свою сторону и что этим объяснялась первая и последняя победа его над ополчением Болотникова. Оставалось повторить этот опыт Шуйского. По мере того как росла демократическая революция, верхи казацкой рати начали чувствовать себя так же неуютно, как чувствовали себя бояре и дворяне, составлявшие вначале двор тушинского царя. Им также хотелось, этим верхам, положить конец междоусобной войне для того, чтобы закрепить за собой то, что им удалось захватить во время этой войны, когда все они понабрали себе вотчин и денег.
Для того, чтобы привлечь их на свою сторону окончательно, людям торговым, купцам, пришлось только сделать еще одно усилие, окончательно и уже широко развязав свою мошну. Нижегородский купец Минин стал собирать ополчение «для освобождения Москвы от поляков и иноверцев», и притом‚ - в том-то и состояла его гениальная выдумка - стал обещать тем, кто пойдет в это ополчение, такое жалование, какого в прежнее время не получала и царская гвардия. Простым рядовым служилым людям обещали столько, сколько раньше не имели гвардейские офицеры. Немудрено, что такая мера привела, как рассказывают современники, к полному согласию между помещиками и купцами, с одной стороны, и мелкими служилыми людьми и казаками позажиточнее, с другой. Те увидели, что служить имущим классам куда выгоднее, нежели оказаться с народной массой и помогать демократической революции, которая явно шла на пользу беднякам и не сулила никому никакого богатства.
Остается только прибавить, что купцы и тут старались своих денег давать как можно меньше, а облагали чрезвычайными налогами мелкую буржуазию, «черных людей». Когда Минин говорил, что нужно «заложить жен и детей», чтобы собрать деньги на армию, то речь шла конечно не о богатых купчихах и купеческих дочках - а вот семьи городской бедноты действительно отдавали в кабалу, чтобы уплатить налог.
Мало-помалу весь штаб тушинского лагеря перешел на сторону Минина и назначенного купечеством главнокомандующего собранной им рати - Пожарского. Восставшие массы, оставшись без вождей, не могли оказать сопротивления. Меньшинство казаков, продолжавшее поддерживать сына Названного Димитрия, вынуждено было бежать на Волгу, а там еще дальше. Перед купеческо-помещичьим ополчением был теперь только один организованный противник - польское войско в Кремле, но с ним, при помощи перешедших на сторону имущих классов казаков, справиться было нетрудно.
Царь Владислав был низвергнут – низвергнут, впрочем, так же, как он был выбран, только по имени, потому что лично он по своему малолетству в Москву и не приезжал. В Москве торжествовали победу православия над католицизмом, который якобы опять хотел забраться сюда, как при первом Димитрии. В это время у московского купечества появляются и первые патриотические нотки. Купечество в воззваниях призывает встать не только за православную веру, но и за свою землю и, прибавляют они, за достояние, которое нам дал господь бог. Защита родины и защита своей мошны у этих людей, как у буржуазии всех времен, сливались, таким образом, в одно.
Такой патриотизм, само собой разумеется, не только не мешал зоркому ограждению своих интересов, но, напротив, помогал ему. Капиталисты и помещики, находя для себя выгодным иметь царя из иноземцев, который не имел бы корней внутри страны, не прочь были в поисках царя прибегнуть к Швеции. Пожарский был именно за то, чтобы на московский престол избрать шведского принца. Но тут вмешалась та сила, без которой торговый капитал ничего сделать не мог. У перешедшего на сторону имущих классов казачества и у мелкопоместных дворян и боярских детей был свой кандидат, который приобрел популярность именно в Тушине. Это был сын тушинского патриарха Филарета Никитича Романова.
Сам патриарх был в это время в Польше, куда он отправился вести переговоры с Сигизмундом, да его, как монаха постриженного, избрать на царство и нельзя было. Но у него был сын, глуповатый 16-летний юноша, который, как представитель семьи Романовых, был однако же популярен в казацких и мелкопоместных кругах. Мелкопоместный галицкий дворянин назвал первый этого кандидата, а когда начальные люди дворянского и купеческого ополчения стали выражать свое недовольство по этому поводу, из рядов собравшихся выступил донской атаман и весьма твердо поддержал эту кандидатуру. Пожарский и его товарищи поняли, что плетью обуха не перешибить, бросили свои мечты о шведском принце и подчинились неизбежному. Кандидат казаков и мелкопоместных дворян сделался царем. Был созван земский собор, которому оставалось только признать совершившийся факт.
Так воцарилась в России династия Романовых. Плод измены верхов революционных войск своим низам, она сама не замедлила изменить тем, кто ее выдвигал. Казалось бы, что Романовы, посаженные на царство хотя и не демократической революцией, но все же людьми, вышедшими из рядов этой революции, должны были помогать если не крестьянству и не холопам, то во всяком случае низам дворянского общества. Ничего этого не произошло. На самом деле, при первых Романовых лучше всего жилось крупному торговому капиталу, крупные гости мало-помалу забрали в свои руки все управление государственными финансами, раскладывали и собирали все налоги, брали себе на откуп сбор налогов и другие выгодные предприятия и т.п. Что касается землевладения, то тут Романовым удалось восстановить то, что начал разрушать Грозный. При них в Московском царстве опять возникает крупное вотчинное землевладение.
Прежде всего царская семья и ее родственники забрали в свои руки огромное количество земли. А за ними все другие, кто новой царской семье помогал и ей служил. На месте боярства, загнанного и придавленного, возникает новая аристократия, которая отличалась от прежней тем, что та вела свое происхождение от крупных феодалов, удельных князей и бояр, а эта – от новых людей, происхождения часто весьма неважного. Но с течением времени эти бояре сделались не хуже прежних, и в своих имениях с тысячами и десятками тысяч душ крестьян они снова стали чем-то вроде феодалов. Если на Руси не было полностью восстановлено то, что уничтожил Грозный, то лишь потому, что экономическое развитие далеко зашло вперед, и вернуться к старому было нельзя.
В лице Минина и Пожарского одержали победу помещичье землевладение и торговый капитал. Первое время помещики и купцы, ставшие подозрительными благодаря целому ряду неудачных царей Смутного времени, зорко наблюдали за своим избранником, и земский собор, где купцам и помещикам принадлежало решительное большинство, в течение нескольких лет вовсе не расходился, да и затем собирался очень часто. Мало-помалу однако же имущие классы прониклись доверием к новой династии, в особенности с тех пор как вернулся из-за границы отец Михаила Федоровича, патриарх Филарет, один из самых ловких дельцов и дипломатов своего времени. Когда умер Михаил, его сына Алексея выбрали на престол уже без всяких колебаний и споров…
(М.Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1932. С.64–74).
Комментарии
О празднование 4 ноября и о
О празднование 4 ноября и о событиях смуты, ещё в 2005 году отличную критическую статью написал Владислав Назаров, всем интересующимся для ознакомления: http://www.strana-oz.ru/2004/5/chto-budut-prazdnovat-v-rossii-4-noyabrya...
Добавить комментарий