Публикуем расшифровку интервью, которое наш покойный товарищ Алексей Сутуга дал израильским анархистам в 2020 году, когда посещал Тель-Авив. Видеоверсию интервью можно посмотреть здесь.
— Представься, пожалуйста.
— Меня зовут Алексей. Я из России, многие называют меня Сократом.
— Обычно антифашисты закрывают свои лица и не говорят имена. Почему ты так не делаешь?
— Раньше так делал. Я очень редко давал интервью, у меня всегда была маска на лице, и даже на [теле]каналы в России, в Москве мы приходили в масках тоже. Но после того, как меня первый раз посадили в тюрьму, второй раз посадили в тюрьму, я стал какой-то медийной личностью, публичным лицом для анархизма, антифашизма. Потом я подумал, что уже нет какого-то смысла закрывать лицо маской. Но я приветствую тех, кто это делает, естественно!
— Ты сказал уже, что ты анархист, антифашист. А с чем ты сам себя отождествляешь?
— В первую очередь с анархизмом, уже потом, вследствие того, что я анархист — я антифашист. Еще скинхед. Я всю свою жизнь был скинхедом, им и остаюсь.
— Можешь в двух словах сказать, что для тебя это значит?
— Анархист — для меня, это политический человек. Человек, который имеет определенные убеждения анархистские, анархо-коммунистические. И это не только человек политический, это человек действия, то есть он должен что-то делать. Если он ничего не делает, но имеет какие-то убеждения — я не могу назвать его анархистом. Антифашист — это тоже человек действия, естественно. Для меня антифа в первую очередь — это всегда уличный антифа, какие-то уличные действия. Но не только это. Естественно, пропаганда словом должна быть. И там, и там — прямое действие всегда приветствуется, и в первую очередь оно стоит. Но если ты не говоришь людям, не объясняешь, почему ты это делаешь, и почему они так же должны сопротивляться государству, то это очень плохо.
Я скинхед, потому что это моя культура, это мой образ жизни, очень подходящий именно для моей политической позиции.
— Как для тебя все начиналось?
— Естественно, с музыки. Я начал слушать панк-рок в юности, практически в детстве. Параллельно, я начал изучать какие-то политические вещи, и, что самое удивительное, изучать их начал в школе, то есть на уроках обществознания и истории. Я там познакомился с теорией анархизма, с демократией — со всеми этими словами, которыми мы пользуемся, и чего мы хотим добиться. Я помню, классе в девятом было задание выбрать биографию политического деятеля девятнадцатого века, и я выбрал Михаил Александровича Бакунина. С этого я начал глубоко изучать русский анархизм. Параллельно — музыка, улица и весь образ жизни, который был у нас на улице, на районе — как-то он перекочевал в музыкальное направление — скинхед, Oi!-музыка. Потом уже пошел московский хардкор старый: «Б-67» там, Skygrain, «Три икса», Unconform. Я очень дико «запал», стал стрейтэджером в 17 лет, перестал тусить с говнорями, с панками, мы замутили свою сцену — еще скины подтянулись молодые. Мы переманили каких-то бонов старых, которые стали рашами, шарпами. В это же время мы получили на руки журнал «Автоном», то есть начали читать его, какие-то зины — это у нас все примешивалось. Мы все это в себя впитывали, впитывали, начали делать уличные политические акции: легальные и нелегальные. Подавали заявки администрации, одновременно ночью изрисовывали что-то, антивыборные какие-то акции делали. Легально мы делали акции против расизма: просто стояли как скинхеды — мы копировали просто фотографии из интернета, где какие-то нью-йоркские шарпы и раши стояли с растяжками «Stop racism». Мы решили, что тоже так можем — просто стояли в пикете с растяжкой «Нет расизму». Как скины оделись тогда все панки. На футбол мы тогда не ходили еще, потому что считалось, что футбол для бонов. Типа «мы сами можем играть в футбол, и нам на футбол не надо ходить — мы сами можем играть, и это круче». Потом в университете я познакомился с другими скинами и анархистами, познакомился со старыми иркутскими анархистами. Ну, дальше и завертелось.
— Веришь ли ты, что вся эта движуха может изменить систему?
— Я верю, что можно изменить общество, но не верю, что только наше движение может его изменить. То есть мы слишком субкультурны, нас слишком мало. Мы должны помогать оппозиционному движению. Должны вливаться в него, вливать в него анархизм, коммунизм. Должны сотрудничать с гражданским движением — помогать ему самоорганизовываться. Мы знаем, что такое самоорганизация. Если мы сами самоорганизовались, то мы можем учить этому других. Это сложная работа, и она не для каждого субкультурного человека [подходит]. Если вкупе со всеми, то мы можем сломать систему. Сами по себе мы можем только защищаться от нее. То есть, если на кого-то из нас нападают, мы умеем защищаться — мы знаем, что делать. Многие нас уже боятся. Но еще осталось научиться не бояться нападать и грамотно координировать свои действия.
— Как ты видишь политическую и социальную ситуацию в России?
— Очень плохая! Все хуже и хуже. Я всегда смотрю на экономическую составляющую, то есть на цены на что-то, и на то, как [власти] воюют с оппозицией. С каждым годом это все хуже и хуже становится. Я, конечно, не сторонник того, что «чем хуже — тем лучше». Все-таки я сторонник более стратегических каких-то действий. Если ты хочешь бороться с государством, нужно продумывать свою борьбу, а не бросаться [очертя голову] — я это не приветствую. Да, все очень плохо, но при этом мы должны делать то, что мы делали раньше. Естественно, будут какие-то «ответки», наших товарищей будут сажать, но это не меняет, что систему пора менять уже давно.
— Если уж заговорили о тюрьме, можешь рассказать, за что ты сидел?
— Я сидел два раза в России. Первый раз в 2012 году за то, что мы разгромили клуб «Воздух» и избили охранников этого клуба, которые являлись правыми ребятами. Там был у нас второй эпизод еще — это нападение с холодным и огнестрельным оружием тоже на правых на улице, но он потом «отлетел». В итоге мы сидели где-то год и два месяца. Нас судили, потом была амнистия. Нас освободили в 2014 году, а через два месяца после амнистии (в 2014 году прошла амнистия в честь 20-летия российской конституции — прим.) я опять сел в тюрьму. (Между двумя тюремными сроками Алексея прошел год — прим.). Тоже была драка, но уже в кафе — тоже с правыми дол[...]ами. Они сразу написали заявления — узнали только меня. Я сразу через два месяца «поехал» уже, после совершения преступления. Тогда я просидел три года и месяц, уехал в Сибирь сидеть, где я родился. [Я сидел] за драки, но при этом меня сажала политическая полиция, Центр по борьбе с экстремизмом. Естественно, что такими людьми как я, занимаются или ФСБ, или Центр по борьбе с экстремизмом.
— Можешь немного рассказать про жизнь в русской тюрьме?
— Думаю, все видели фильмы про неё. Часть из этого правда, конечно. Но когда ты сам находишься в тюрьме, то это немного другое. Лагерей по России очень много. Есть такой закон: если тебя первый раз посадили, и твоя статья не связана с терроризмом, торговлей наркотиками и какими-то другими особо тяжкими преступлениями, тебя отправляют не далее 500 километров от места прописки. Если твоя статья связана с терроризмом, с экстремизмом и торговлей наркотиками — тут тебя могут отправить на Север, в Сибирь и на Дальний Восток сидеть, очень далеко от того места, где ты живешь. Может доходить до 8 и до 10 тысяч километров. Меня отправили сидеть в Сибирь.
Тюрьмы в России бывают разные — делятся на «красные» и «черные». «Красная» — это где всем рулит администрации тюрьмы, где все живут по режиму, где могут быть «пресс-хаты» очень жесткие. Такой режим не менялся с Советского Союза, с ГУЛАГа. Отбой в 10 часов [вечера], подъем в 6 утра, зарядка, прием пищи, прогулка — все вовремя делается, по минутам, и ты не можешь отказаться от прогулки, например, если тебе плохо, не можешь лежать на кровати днем.
«Черные» зоны — где сидит «братва», где зэки «проломили режим» и стараются как-то договариваться с администрацией, чтобы та закрывала глаза на какие-то вещи: что зеки ночью не спят, что ходят «дороги», что могут быть телефоны — режима уже такого жесткого нет. Я привык сидеть в «черных» лагерях, в «черных» СИЗО, и для меня это более удобно, чем сидеть по «красному» режиму и какой-то херней заниматься. ФСИН борется с организованной массой арестантской, пытается ее сломать. То есть, есть масса, есть общество, люди — они самоорганизуются в любых условиях.
Человек — коллективные животное, не может жить один. Он всегда самоорганизуется, если есть коллектив. Арестанты тоже между собой организуются. Администрация с этим борется — вот в чем причина. Вот эти дурацкие «терки» администрации о том, что они борются с наркоманией, с алкоголизмом в арестантской массе, с криминалитетом, с криминальным элементами — это все херня полная! Она борются именно с самоорганизацией арестантов, я так это вижу. Не важно, зачем ты самоорганизуешься: ты можешь самоорганизоваться для того, чтобы самогон гнать или игру там организовать — не важно.
Главный корень зла для администрации, для государства — это самоорганизация, я это же понял именно в тюрьме, а не на воле. На воле — тоже самое. Государство ненавидит тех, кто самоорганизуется, самоорганизующихся людей. Оно борется с ними, пытается уничтожить, потому что государство это Левиафан, который хочет быть везде. Ему не нужны люди, которые пытаются выжить, как-то самоорганизоваться.
Я бы не сказал что российские тюрьмы — самые х[...]е тюрьмы в мире. По рассказам некоторых людей, которые сидели в Америке, там вообще полный беспредел творится! Если в российских тюрьмах есть многолетние правила общежития, которые если нарушишь, то тебе будет очень плохо, то в Америке такого не существует. В России эти правила общежития все соблюдают, так называемые «понятия». Если ты их нарушишь, если ты плюешь на весь коллектив — значит, тебе не нужен коллектив, а значит, и ты коллективу не нужен.
Да, это, конечно, с одной стороны хорошо, но с другой это убивает индивидуализм полностью! Вот это тоже — администрация убивает, «черный мир» убивает индивидуализм в человеке, но это уже твои проблемы... Ты должен как бы сохранить в себе индивидуализм, но при этом выжить, и если тебе убеждения позволяют, как-то бороться с этой администрацией. И не просто бороться, а сохранить свое достоинство и честь арестантскую, человеческую даже. Если ты начинаешь сотрудничать с администрацией, то ты переступаешь через человека, ты его предаешь.
Ты переступил, ты предал — а потом ты начинаешь работать на администрацию: убивать, ломать судьбы людей, раскручивать их на другие преступления, добавлять им срок, ломать их так, чтобы они убирали толчки — вот этой всей хуйней занимались. То есть ломать морально — вот еще одно, что хочет от нас государство и ФСИН. Тюрьма — это зеркало общества, тюрьма — это такое государство в миниатюре. Ты очень быстро понимаешь, чего государство от тебя хочет, и еще больше ненавидишь его. Все зеки ненавидят государство, даже вся «козлятня», которая работает на администрацию, сами тоже ненавидит государство. Они же были нормальными людьми, но их сломали.
— Что помогало тебе в тюрьме?
— Во-первых, это письма, которые я получал. На всех анархистских и антифашистских ресурсах публикуются данные людей из движения: имена и фамилии, где кто сидит и большая просьба писать им, поддерживать как-то словами, не забывать о них, потому что это самое главное. Если ты имеешь связь с внешним миром из тюрьмы, то тебе намного проще живется. [Иначе] ты заключен и в самом себе, и с теми бедолагами, с которыми ты сидишь в тюрьме. Второе — это книги, естественно. Хоть и ты сидишь в одной комнате в тюрьме за решеткой, но при этом у тебя есть книги, которые ты открываешь, и ты видишь перед собой весь мир, читаешь. Весь срок они мне очень помогали.
— Как ты видишь свое будущее в России?
— Я не собираюсь никуда уезжать, по крайней мере, надолго или на всю жизнь из России. Буду работать, кем всегда работал — монтажником, грузчиком. Я не меняюсь — это мир вокруг меня может меняется, я сам лично не хочу меняться, свою жизнь как-то менять, бояться чего-то, нет. Я надеюсь, что наступит события какие-то в России, где я приму участие: сделаю, завершу то, о чем я мечтал всю свою жизнь и мечтаю сделать. Я знаю, в России жить тяжело конечно, неблагодарное дело, наверное. Просто я так ненавижу российское государство, что готов с ним бок о бок жить, тыкать его в бочину, пока оно не сдохнет. Очень это сложно сделать. Сколько поколений анархистов в Российской Империи уже пытались это сделать, некоторые, может, и успешно даже. Хочется семнадцатого года — такого же, какой уже был в России.
Интервью брал Green. Весна, 2020
Добавить комментарий