Колин Крауч: «Корпоративное поглощение рынка»

Такая система идей отдает предпочтение крупным корпорациям; центральным для нее является аргу­мент, гласящий, что слияния и объединения, веду­щие к образованию гигантских корпораций, всегда будут приводить к повышению эффективности. Обо­снование этого взгляда заключается в том, что ра­циональные фирмы выдвигают предложения по по­глощению только в том случае, когда они убеждены в своей способности повысить эффективность, а цены за акции поглощаемой фирмы отражают эти ожидания. Последующие исследования поставили под во­прос эти предпосылки, показав, что увеличение при­былей, обеспечиваемое поглощением, иногда может связываться с понижением эффективности.

Дело в том, что в самом либеральном об­ществе политическая идентичность рас­колота... на две части — на тех, кто силь­нее опасается частной власти и ради противодействия ей готовы предоставить больше возможностей правительственной власти; и на тех, кто сильнее боится рас­ширения власти правительства и потому готовы терпеть частную власть.                                                                                                                                                                 Дж.  Амато

В то время как прямое участие фирм разного рода в правительстве и политике может создать пробле­мы для действительно либеральной экономики, осо­бого рода проблемы обнаруживаются в случае «ги­гантских» фирм, как мы будем отныне их называть. «Гигантской» является фирма, которая обладает до­статочной властью на своих рынках, чтобы иметь возможность влиять на условия этих рынков свои­ми действиями — за счет использования потенциала собственной организации, позволяющего вырабаты­вать стратегии доминирования на рынке.  

Фирма-гигант в нашем понимании действует на территории нескольких национальных юрисдикций. Имеют зна­чение оба критерия, заданные этим определением. Сегодня встречается множество примеров средних по размеру фирм, у которых есть филиалы в несколь­ких странах, но на своих рынках они относительно невелики. Если только они не обладают монопольными позициями на специализированных рынках, они полностью подчиняются законам спроса и предложе­ния, а потому в рамках данного анализа не рассма­триваются. Два указанных атрибута позволяют под­черкнуть общую для этой книги обеспокоенность политической проблемой, создаваемой такими фир­мами в связи с тем, что способность к стратегии до­минирования на рынке может предполагать и владе­ние политической стратегией, а транснациональные корпорации (ТНК) порой могут сталкивать нацио­нальные правительства друг с другом.   

В идеальной конкурентной экономике, согласно неоклассической теории, фирма — это не более чем узел контрактов, точка, в которой ресурсы определен­ного числа рынков сходятся вместе и обмениваются друг на друга. Поведение фирмы можно определить по сигналам, которые рынок посылает ее руководите­лям: эти сигналы указывают наиболее рациональный путь, который следует выбрать, если по умолчанию считается, что цель фирмы — максимизация прибы­ли. Фирмы, которые не занимаются такой рациональ­ной максимизацией, проиграют другим фирмам, за­нятым максимизацией, и потому уйдут с рынка. Люди внутри фирмы — не более чем вычислительные ма­шины, вырабатывающие логику максимизации, под­ходящую к той или иной конкретной ситуации.

Эко­номическая теория и, по правде говоря, практическое коммерческое право англо-американской тради­ции рассматривают фирмы в качестве индивидов и не включают в себя понятие организации, кото­рая предполагала бы внутреннее сложное устройство. Но действительно существующие капиталистические экономики не соответствуют чистой неоклассической модели. Как мы уже выяснили, на многих рынках су­ществуют барьеры входа, которые позволяют участ­вовать в глобальном рынке, не говоря уже об отдель­ных национальных экономиках, лишь небольшому числу корпораций. Для создания фирмы порой тре­буются обширные инвестиции, направляемые на ис­следования и развитие; либо же должны существовать обширные сети распространения.   

Тот факт, что фирма, особенно большая, — это ор­ганизация, а не просто узел контрактов, впервые был признан в экономической теории в 1930-х гг. в тео­рии фирмы, разработанной Робертом Коузом. Основную идею этой теории проще всего понять на примере рынка рабочей силы. Когда фир­ма желает использовать рабочую силу, она может за­ключить контракт с некоторыми индивидами на вы­полнение определенных задач в обмен на заданное вознаграждение; если после выполнения задачи по­требуется выполнить еще одну, нужно будет заклю­чать новый контракт. Это обычная практика для за­дач, выполнение которых требуется фирме лишь время от времени; примером может выступать со­здание новой рекламной стратегии.

Когда фирмы действуют таким образом, их можно рассматривать исключительно в рамках анализа чистого рынка. Од­нако когда им требуется продолжительное и регуляр­ное выполнение определенного числа задач на нео­пределенный срок в будущем или же когда они хотят привить своим сотрудникам навыки работы в корпо­ративной культуре, они, скорее всего, решат, что каж­дый раз заключать новые контракты и нанимать но­вых работников неэффективно. Поэтому обычно они используют общие контракты, известные как «дого­воры найма», согласно которым поставщику трудо­вых услуг гарантируется оплата в течение достаточно продолжительного периода времени в обмен на со­гласие с общим руководством работодателя и выпол­нение тех задач, которые он потребует решать. Та­кова идея «работы» на организацию, с которой мы в большинстве своем знакомы. Фирма в таком случае становится не просто узлом контрактов, а организа­цией с определенной иерархией, благодаря которой работникам передаются приказы, а не заключаются контракты с подрядчиками.

Традиционная экономика нашла теории фирмы главное применение: анализе компромисса, с кото­рым компания вынуждена иметь дело. Использова­ние рынка позволяет часто проверять цены и качест­во, предлагаемые на внешнем рынке, но лишь за счет затратных, по всей вероятности, рыночных исследо­ваний и тренингов, которые должны обучить работ­ников и поставщиков технике работы фирмы. Иерар­хия обеспечивает непрерывность действий и снижает трансакционные издержки за счет некоторой неэф­фективности, возникающей благодаря пренебреже­нию рыночными проверками. Большинство крупных фирм обычно время от времени подвергают перео­ценке установившийся в них компромисс между ис­пользованием рынка и иерархии, внося поправки в это равновесие так, чтобы повысить ожидаемую прибыль. В нескольких работах Оливера Уильямсона были доработаны и развиты базовые понятия Коуза, особенно идея трансакционных издержек, с целью ис­следования обширного спектра организационных во­просов, касающихся фирм. Как мы выяснили в пре­дыдущей главе, важной трансакционной издержкой является информация.

Хотя неоклассическая тео­рия полагает, что рациональные акторы непремен­но обладают ею, на деле информацию приобрести трудно. Одна из причин, по которой фирмы разви­вают и применяют свои организационные ресурсы, состоит в том, что им нужно получить возможность приобретать информацию. Большие фирмы, развив­шие способность действовать в качестве организаций, то есть выбирая, когда выйти на рынок, а когда — ис­пользовать ресурсы организации, приобрели способ­ность к стратегии. Они не освободили себя полностью от рынка, поскольку они подчинены ему, им надо успешно продавать и покупать.

Но также у них есть определенная способность к превентивным действи­ям, к использованию своей организационной струк­туры для оформления рынка и определения того, как именно они на него будут реагировать. Например, вместо того, чтобы пассивно отвечать на рыночные сигналы о том, что на определенный продукт имеет­ся спрос, они запустят маркетинговые и рекламные кампании для создания спроса. Это дает им преиму­щество в сравнении с более мелкими фирмами, пол­ностью подчиненными рынкам, а также изменяет отношение с потребителями, если только последние являются индивидами, а не корпорациями. Симме­трия покупателя и продавца, фундаментальная для экономической теории в целом и для идеи суверен­ного потребителя в частности, заметно искажается, когда продавец начинает формировать предпочте­ния покупателя.   

Все эти факты не создают гигантским корпораци­ям образ монстров; и к счастью, поскольку без них едва была бы возможна благополучная жизнь. Но это означает, что корпорации не настолько подчинены власти потребителя и рыночных сил, как предполага­ет неолиберальная риторика. Если нам все чаще вну­шают, что мы должны быть готовы к тому, что рынка станет «больше», при этом «больше рынка» означает «больше гигантских корпораций», нам нужно больше узнать о них и об их политических последствиях.  

Значение антимонопольного законодательства  

Строки, вынесенные в эпиграф к этой главе, взя­ты из сравнительного исследования американских и европейских подходов к проблеме корпоративной власти, проведенного Джулиано Амато, итальян­ским профессором права, который в прошлом зани­мал несколько высших политических постов в своей стране, в том числе был премьер-министром. В сво­ей книге он разбирает две из наиболее важных ди­лемм рыночной экономики. Во-первых, в чем луч­ше выражаются добродетели рынка — в поддержании конкуренции и, следовательно, большого числа кон­курирующих фирм, как в чистой экономической тео­рии, или же в результате этой конкуренции, который зачастую может означать выживание лишь несколь­ких гигантских корпораций и уменьшение потреби­тельского выбора?

Во-вторых, если предпочтение от­дается первому варианту (а чтобы сохранять большое число фирм на рынках, склонных к концентрации, обычно требуется антимонопольное законодатель­ство), какой объем государственного вмешательства допустим, если оно требуется для поддержания кон­куренции? Формулирование этих дилемм сразу же усложняет затасканное противопоставление «рын­ка и государства». Усложнение вызвано введением в уравнение третьего термина — гигантской корпо­рации.

В большинстве политических споров наивно предполагается, что фирма — просто составная часть рынка. Но что сказать о государстве и рынке, объеди­нившихся против гигантской фирмы? Или о гигант­ской фирме и государстве, которые объединяются против рынка? Оба варианта возможны и действи­тельно встречаются. В вышеприведенном уравнении Амато исследует в основном отношение между фир­мой и государством, и через некоторое время мы тоже займемся этим вопросом. Но сначала мы должны выя­снить то, как разделились фирма и рынок. 

Классическое американское антимонопольное законодательство, разработанное в первой полови­не двадцатого века, было нацелено на раздробление крупных скоплений корпоративной власти, то есть на ограничение того уровня доминирования, кото­рого может дробиться определенная фирма или груп­па фирм на том или ином множестве рынков. Одним из наиболее ярких примеров такого подхода было американское банковское право, которое на протя­жении нескольких десятилетий не позволяло аме­риканским банкам иметь подразделения за предела­ми своего штата. Такая система мышления укрепляла и базовую теорию американской политики — плюра­лизм.

Для экономической и политической демокра­тии было в равной степени важно отсутствие таких значительных сосредоточений власти, с которыми уже нельзя было бы реально конкурировать; у обыч­ных людей всегда должен быть выбор, создающий для них примерно равные отношения с фирмами и поли­тиками, которые в противном случае будут управлять ими. Кроме того, у новичков должна быть возмож­ность легко получать доступ одновременно к товар­ным рынкам и к политической арене. В той степени, в какой экономическая власть способна становить­ся важным источником политической власти, анти­монопольная политика защищала демократический плюрализм не меньше, чем рыночную конкуренцию.    

Выяснилось, что на всех рынках невозможно под­держивать низкие барьеры входа и полную конку­ренцию, поскольку преимущества в эффективности, получаемые гигантскими корпорациями, часто фор­мируемыми благодаря слиянию разных фирм, а не ро­сту, обусловленному популярностью товаров фирмы, стали еще более выраженными. Отчаявшись сохра­нить Америку малых городов и небольших фирм, пра­вительственные юристы, занятые антимонопольны­ми законами, были вынуждены применять все более жесткие определения опасностей, угрожавших кон­куренции, а правительство стало вмешиваться в по­ведение фирм, весьма активно вмешиваясь в их де­ловую активность.

Это вредило интересам весьма могущественных корпораций, а также усиливало рас­пространившиеся в некоторых сферах общественно­го мнения США подозрение в том, что вмешательство правительства, даже если оно нацелено на сохране­ние небольших фирм и местного предприниматель­ства, закончится коммунизмом. Экономисты и теоре­тики права, в основном из Чикагского университета, а также корпоративные юристы, защищающие боль­шие корпорации в антимонопольных судебных де­лах, разработали новую систему принципов, которая требовала отказаться от прежнего акцента на реаль­ной конкуренции и большом числе конкурентов; это условие, на их взгляд, должно быть обязательным для функционирования модели либерального капитализ­ма. Появилась новая экономическая теория, которая отдавала приоритет крупным фирмам, господствую­щим на своем рынке.   

По иронии судьбы этот подход, нацеленный на удержание правительства вдали от экономики, на протяжении всего своего развития оставался все­цело политическим. Два юриста, преподаватели уни­верситетов Роберт Борк и Ричард Познер, сыгравшие важную роль в изменении направления антимоно­польной политики, были назначены на посты феде­ральных судей президентом Рональдом Рейганом, а его неолиберальная администрация поддерживала деятельность этих судей различными законопроек­тами, помогающими проводимым политическим из­менениям. 

Вернемся к первой дилемме. Подразумевает ли экономическая конкуренция ситуацию, в которой на рынке присутствует большое число фирм, что под­держивает постоянное конкурентное давление на ка­ждую из них и обеспечивает потребителей обширным выбором? Или же она подразумевает экономику, в ко­торой конкуренция смогла дойти до своего логиче­ского конца, а потому слабые фирмы были уничто­жены сильными, так что осталось лишь небольшое число выживших, а выбор для потребителей сузился? Классический ответ американского антимонополь­ного законодательства и немецких теоретиков ор­долиберализма сводился к первому варианту. А Чи­кагская школа утвердила прямо противоположный  вариант.

Одно из следствий этого подхода заключалось в том, что идею потребительской свободы вы­бора следовало лишить той ведущей роли, которую она играла в продвижении американского мировоз­зрения. Новый подход никогда не стремился к широ­кой огласке этого аспекта собственной логики. Более общий чикагский подход к свободной экономике без правительственного вмешательства был популяризо­ван Милтоном и Розой Фридманами в телевизионном сериале и вышедшей вслед за ним книге «Свобода вы­бирать». Однако серьезные интеллектуальные споры рисуют иную картину.

Как утверждают Борк и Познер, вопрос не в том, что именно потребите­ли на самом деле хотят выбрать, а в том, на чем осно­вана наибольшая вероятность обладания выбором. Согласно логике, широта их выбора должна увеличи­ваться вместе с ростом экономики в целом. Если бы существовал выигрыш в эффективности, получае­мый от покупки одной большой компанией несколь­ких более мелких, тогда результат должен привести к максимизации так называемого потребительского «благосостояния», даже если оно и означает снижение конкуренции и сокращение выбора товаров, доступ­ных потребителям. Поэтому суды, разбирающие ан­тимонопольные дела, должны озаботиться вопросом о том, приведет ли результат к максимизации потре­бительского благосостояния, а не выбора.    

Если потребительский выбор — это демократи­ческое понятие, оставляющее право решать самим потребителям, потребительское благосостояние — понятие технократическое; судьи и экономисты ре­шают, что хорошо для потребителей, а что — нет. Оно к тому же отличается крайним патернализмом: если правительство выбирает соответствующий курс, эта идея закономерно приводит к «государству-няньке». Если бы группа потребителей начала доказывать, что они предпочитают, скажем, сохранить несколько местных мелких магазинов, а не заменить их одним супермаркетом, ответом им был бы упрек в иррацональности, поскольку не в их интересах стремиться к менее эффективному результату. (На деле, конеч­но, их вообще никто не спрашивает, поскольку в ры­ночной экономике у потребителей нет голоса как та­кового, если только фирмы не используют их в своих частных маркетинговых исследованиях; потребители указывают на свои предпочтения только ценовыми сигналами).

С другой стороны, это коллективистское, а не индивидуалистическое понятие, хотя на ритори­ческом уровне это направление американской эконо­мической мысли отличается индивидуализмом и антиколлективизмом. Потребительское благосостояние следует понимать через призму общего для всей эко­номической системы выигрыша в эффективности. Как мы увидим далее, теория не интересуется тем, как этот выигрыш в действительности распределяет­ся среди людей. Достаточно того, что имеется сово­купный выигрыш — для коллектива в целом.  

Такая система идей отдает предпочтение крупным корпорациям; центральным для нее является аргу­мент, гласящий, что слияния и объединения, веду­щие к образованию гигантских корпораций, всегда будут приводить к повышению эффективности. Обо­снование этого взгляда заключается в том, что ра­циональные фирмы выдвигают предложения по по­глощению только в том случае, когда они убеждены в своей способности повысить эффективность, а цены за акции поглощаемой фирмы отражают эти ожидания. Последующие исследования поставили под во­прос эти предпосылки, показав, что увеличение при­былей, обеспечиваемое поглощением, иногда может связываться с понижением эффективности. Особое значение имеют сетевые экстерналии и стандарты, задаваемые крупными корпорациями — проблемы, обсуждавшиеся в предыдущей главе. В ней мы уже отметили, что крупная корпорация может распола­гать более мощными средствами продажи, рекламы и прочего распространения своих товаров, даже если они хуже товаров более мелких фирм.  

Гигантские фирмы также обычно обладают го­раздо большей информацией, чем их потребители, за исключением тех рынков, где потребителями ока­зываются другие крупные предприятия. Однако, хотя это создает немалые проблемы для принципа потре­бительского выбора, это никак не влияет на благосо­стояние потребителя. Действительно, если обладание недостаточной информацией повышает вероятность того, что потребители купят определенный товар, ре­зультатом будет увеличение прибылей, то есть обще­го благосостояния, и, следовательно, благосостояния самих потребителей. 

Вопреки советам чикагских экономистов, зако­ны, защищающие интересы потребителей, нередко запрещают подобные практики: например, в парла­ментах могут приниматься законы об общих стандар­тах информации, а Еврокомиссия настаивает на том, что фирмы в так называемых «сетевых» индустриях должны позволять конкурентам подключаться к ним. Но сам факт такого запрета показывает, как фир­мы стали бы себя вести, оказавшись предоставлен­ными самим себе, и как они поступают, когда откры­вают новые области, в которых можно использовать стандарты не для защиты потребителя, а как инстру­мент максимизации прибыли в ущерб интересам потребителей (в понимании самих потребителей) — но не максимизации их «благосостояния», заданного хитрым определением.   

Классическое антимонопольное мышление и в США, и в Европе всегда опиралось на определен­ное число заинтересованных групп, в чьих интересах должна работать структура экономического поряд­ка. К этим группам относятся, конечно, акционеры, но также простые потребители и те, кто заинтересо­ваны в сохранении класса мелких и средних пред­принимателей. Необходимость отвечать энному чи­слу интересов привела к созданию определенных дилемм конкурентного права. Чьи интересы следу­ет защищать?

Интересы акционеров, которые стре­мятся к масштабным слияниям, благодаря которым фирма получит возможность навязывать свои стан­дарты рынку, или же интересы малых фирм, исполь­зующих сети и стандарты для выхода на рынок, или, наконец, интересы потребителей, желающих макси­мально расширить свой выбор? Англо-американское право, разработанное под неолиберальным влиянием, значительно упростило эту дилемму: только акцио­неры образуют заинтересованную группу, на которую должно работать предприятие. Ниже и в следующих главах мы разберем несколько проблем, соотносимых с данным аргументом, но пока мы должны сосредото­читься на аспекте, связанном с чикагской поправкой к антимонопольной теории и с вытекающим из нее подходом к потребителям.    

Аргумент в пользу интересов акционеров при про­чих равных условиях вполне законен, если допустить наличие идеальной конкуренции. На чистом рынке акционеры могут максимизировать свои прибыли только в том случае, если потребители хорошо обслу­живаются, в противном случае они уйдут к конкурен­там. Однако как только намечается движение к огра­ничению конкуренции, характерное для современной экономики, ситуация меняется. Возникает значительная неравномерность информации, которой владе­ют крупные корпорации и все остальные участники рынка. Именно в пространстве, заданном подобной неравномерностью, создаются благоприятные усло­вия для действий, которые максимизируют интересы акционеров, но не потребителей. Поэтому нельзя до­пустить, что интересы потребителей могут быть до­верены акционерам, занятым максимизацией своих прибылей.

Мы можем развить это рассуждение, если сумеем показать возможность ослабления внимания фирм к потребителям при достижении этими фирмами высокого уровня распределенных прибылей. Следу­ет предположить, что фирмы будут по возможности скрывать подобные действия, сохраняя своего рода маску контакта с потребителями и сокращая менее явные формы обслуживания потребителей — анало­гично тому, как правительства, урезающие государст­венные расходы, пытаются сохранить рабочие места весьма заметного для населения персонала в школах и больницах. Сокращения становятся наиболее явны­ми в том случае, когда фирмы понижают уровень до­ступной им «резервной мощности».

Это понятие взято из инженерии, однако оно может по-разному исполь­зоваться и в социальной сфере. Когда инженеры про­ектируют определенную машину, они должны рас­смотреть нагрузки и напряжения, которым она может подвергнуться в исключительных случаях. Возьмем пример моста. Если инженеры проектируют мост так, чтобы он мог выдержать лишь нагрузки предполагае­мого ежедневного движения транспорта, катастрофа может произойти просто потому, что по мосту, кото­рый уже достаточно загружен, попытается проехать необычайно тяжелый грузовик. Поэтому проект будет рассчитан на нагрузку, значительно превышающую стандарт. Однако это не значит, что инженеры проек­тируют мост так, чтобы никакой груз вообще никогда не оказался для него чрезмерным, поскольку в этом случае строительство моста оказалось бы слишком дорогостоящим и потребовало бы дополнительных ресурсов, которые нужны для не менее важных про­ектов.

Требуется принять решение, связанное с рас­считанным риском, и навык инженера отчасти как раз и предполагает просчитывать такие риски. Заложен­ная в проект моста дополнительная мощность, охва­тывающая промежуток от ожидаемого ежедневного движения транспорта до максимально возможной на­грузки, которую предполагает проект, называется ре­зервной мощностью. Почти все время, возможно даже весь период существования моста, эта дополнитель­ная мощность, позволяющая выдерживать большую нагрузку, не будет использоваться; она будет оста­ваться избыточной или резервной. Выше этого уров­ня находится риск, на который, согласно подсчетам инженеров, необходимо пойти, если проект желает быть коммерчески реализуемым. Но какой именно уровень риска нужно задать — это все равно вопрос, требующий обсуждения, он не может решаться неко­ей технической формулой.    

Впечатляющим жизненным примером такой про­блемы стала случившаяся вблизи южного побережья США катастрофа на нефтяной вышке компании «British Petroleum». Любые буровые работы в нефтя­ной отрасли, особенно глубоководные, чреваты зна­чительными рисками несчастных случаев и обшир­ного загрязнения; эти риски являются ярчайшими примерами «отрицательных экстерналий», рассмо­тренных в предыдущей главе. Нефтяные компании должны проектировать свое оборудование и буро­вые платформы так, чтобы они предполагали много­кратную защиту от ряда возможных катастроф, кото­рые вряд ли произойдут, но если все же произойдут, то вызовут крайне серьезные последствия. Оборудо­вание должно проектироваться с предельно высоким уровнем резервной мощности. Это, несомненно, весь­ма затратный бизнес, поэтому до того, как фирма ре­шит игнорировать риск и сэкономить деньги, следу­ет ответить на вопрос о степени невероятности этого риска. ВР и ее американские подрядчики, включая фирму «Halliburton», являющуюся главным подряд­чиком американского правительства в Ираке, приня­ли несколько таких решений; произошла катастрофа; и ущерб оказался намного больше, чем затраты на за­щиту от него.  

В годы, предшествовавшие катастрофе, ВР и ее подрядчики, как и многие другие корпорации, ог­раничили роль инженеров в принимающих решение структурах, при этом повысив соответствующее зна­чение финансистов. Инженеры и эксперты по финан­сам по-разному воспринимают риски. Привело ли это изменение к понижению уровня резервной мощно­сти, который ВР и ее американские партнеры считали необходимым? В США многие были весьма недоволь­ны тем, что такая катастрофа вообще случилась у бе­регов США, и одним из мотивов этого раздражения представлялся тот факт, что ВР является «иностран­ной» фирмой. В обычных политических дискуссиях американское общественное мнение демонстрирует презрение к якобы слишком высокой озабоченности рисками, характерной для Европы, где ее можно при­нять за признак отсутствия предпринимательской хватки. Интересно проследить, будет ли такая пози­ция пересмотрена под влиянием этой истории. 

Примером применения идеи резервной мощно­сти за пределами собственно инженерии может слу­жить финансирование правительством фундамен­тальных научных исследований. Если правительство финансирует только тот уровень исследований, кото­рый необходим для легко определимых текущих по­требностей, то не будет совершены новые открытия, потенциальная ценность которых пока неизвестна. 

Напротив, фундаментальные исследования порожда­ют знания, которые представляются «резервными», поскольку их нельзя сразу же использовать; но од­нажды они могут оказаться полезны. В то же время нельзя ожидать, что правительство будет финанси­ровать все исследования исходя из того, что однажды они могут пригодиться, — это потребовало бы слиш­ком много средств. Правительство должно принять решение, которое представляло бы собой компро­мисс между вниманием исключительно к предсказу­емым потребностям и проведением всех возможных исследований.

Резервная мощность — одна из областей, где фирмы могут принимать решения, непосредствен­но отражающиеся на интересах акционеров, но для потребителей (и, следовательно, долгосрочных ак­ционеров) их значение прояснится только через ка- кое-то довольно продолжительное время. Решение уменьшить резервную мощность сразу же приводит к увеличению прибыли. Но в долгосрочной перспек­тиве оно может привести к катастрофическим сбо­ям в обслуживании; впрочем, если фирме не удается выполнить ожидания относительно прибыли по ак­циям, у нее вообще не будет долгосрочной перспек­тивы, по крайней мере для текущего менеджмента. Требуется вынести определенное решение, и фир­ма должна выбрать, кому отдать предпочтение — ак­ционерам или потребителям; чем больше фирма за­щищена от конкуренции Своим квазимонопольным статусом, тем больше она будет склоняться к перво­му варианту.

Чикагская школа дает три ответа на эти возраже­ния. Они сводятся к аргументам касательно эффек­тивности ограниченной конкуренции, эффектов рас­пределения и правительственного вмешательства.   

Во-первых, Чикагская школа указывает на то, что между немногочисленными гигантскими фирма­ ми может существовать агрессивная конкуренция. Как только обесценивается важность реального по­требительского выбора и рыночной слабости потре­бителей, для существования конкуренции становит­ся достаточным соперничество небольшого числа производителей за рыночную долю. Чикагская шко­ла пришла к выводу, что трех фирм будет достаточ­но для обеспечения такого положения дел.

В том слу­чае, когда на арену выходят лишь две фирмы или, тем более, одна, эта школа соглашается с тем, что нужно разделить эти фирмы на части в соответст­вии с обычным антимонопольным постановлени­ем. Критики утверждают, что такой подход упускает из виду многочисленные возможности для тайно­го сотрудничества, остающиеся у этого небольшо­го числа фирм. Предположим, к примеру, что банки в определенной стране пришли к выводу о том, что для их акционеров будет выгоднее, если уменьшит­ся число офисов, а персонал будет проходить менее интенсивное обучение; это приведет к общему сни­жению качества услуг, предоставляемых мелким роз­ничным клиентам. При жестко конкурентном рынке с большим числом банков те банки, которые попыта­ются предпринять подобные шаги, скорее всего, по­теряют своих клиентов, которые уйдут к конкурен­там, больше заботящимся о них, что, соответственно, приведет к потере прибыли; интересы акционеров в этом случае благодаря рынку приравниваются к ин­тересам клиентов. Банки не могут решить проблему, заключив соглашение о снижении предоставляемых услуг, поскольку такое соглашение нарушало бы за­кон конкуренции, а при наличии большого количе­ства банков вряд ли возможно поддерживать сугубо неформальное соглашение на уровне «кивков и под­мигиваний», которое работало бы против оппорту­нистического отказа участников соглашения от вы­бранной политики .

Теперь предположим, что в национальной бан­ковской системе доминируют четыре крупных банка. Их количество достаточно мало, чтобы они могли по­сылать друг другу неформальные и почти незаметные сигналы, указывающие на то, что они снизят уровень услуг, предоставляемых клиентам, ради увеличения своей прибыли. Способность к стратегическому пове­дению, которой располагает крупный игрок на рын­ке, распространяется и на небольшую группу игроков, способных посылать косвенные сигналы, которые не могут распознать органы, ответственные за со­блюдение закона о конкуренции. Эксперты Чикагской школы обходят стороной способность фирм посылать друг другу сигналы такого рода, поэтому в результа­те они подверглись критике за наивность — якобы они недооценивают такие навыки фирм. Но их аргумен­тация строится не на наивности, а на том значении, которое они приписывают совершенно иному факто­ру. На самом деле чикагцы заявляют, что, хотя фир­мы и могут заниматься подобными практиками, луч­ше не озвучивать подозрения на их счет, поскольку в противном случае это дает правительству повод вмешаться в рынок, что сторонники Чикагской шко­лы считают наихудшим исходом  .

Прежде чем перейти к подробному рассмотрению последнего фундаментального момента, мы долж­ны изучить оставшийся вопрос — эффекты распреде­ления, поскольку он также имеет значение для пра­вительственного вмешательства. Чикагская школа полагает, что потребительское благосостояние уве­личивается, когда растет общий уровень богатства в рамках отдельной экономики, поскольку благосо­стояние потребителей невозможно увеличить за счет уменьшения количества ресурсов. Потребителям со­вершенно не интересно распределение этого богат­ства, то есть то, кому оно на самом деле принадлежит. Если рассматривать крайний случай, то представим ряд слияний, которые увеличивают эффективность в определенной индустрии, однако настолько пони­жают конкуренцию, что потребительские цены по­вышаются или же предоставляемые потребителям услуги ухудшаются так же, как было показано выше на примере падения резервной мощности. Если ве­личина богатства, произведенного для акционеров за счет выигрыша в эффективности, больше богатст­ва, потерянного покупателями вследствие роста цен, тогда, по мнению последователей Чикагской школы, рост цен согласуется с увеличением потребительского благосостояния, поскольку экономика в целом стано­вится богаче. Если заставить чикагцев ответить на во­прос о том, существует ли разница между ситуацией, , когда это богатство принадлежит только акционе­рам, и той, когда оно распределено среди потребите­лей, они, скорее всего, скажут, что значительная часть этих заработанных средств «просачивается», достигая в итоге всех и каждого; rto важнее то, что они навер­няка стали бы утверждать, будто это всего лишь во­прос распределения, а потому он не относится к эко­номической теории. Они могут признать, что у нас есть причины беспокоиться по поводу распределе­ния, но заявят, что это вопрос политического курса, но не экономики.  

Парадокс правительства в неолиберальном мышлении  

Хотя чикагские экономисты указывают на полити­ческие меры как на единственное средство решения проблем распределения и, по сути, достижения лю­бых прочих целей, которых невозможно достичь бла­годаря максимизации прибылей акционеров, обычно они рассматривают такие меры в качестве наихудше­го варианта, который хуже даже поведения, направ ленного против потребителей и ограничивающего их выбор. 

Чтобы понять глубину этой антипатии, нам необ­ходимо разобраться в традиционной американской враждебности к большинству действий правитель­ства, за исключением военных, и в относительно не­давнем интеллектуальном оформлении этой вражды, проявившемся в школе политических наук при Вир­джинском университете (ее ключевой манифест см. в: Buchanan and Tullock, 1962). Этот университет стал родиной школы общественного„выбера-в нолитико- экономической теории. Почти все государственные действия представляются с ее точки зрения эгоисти­ческими, нацеленными на увеличение роли полити­ческих фигур и чиновников. По мнению этой школы, предложение по развитию какой-либо общественной услуги следует рассматривать безотносительно содер­жания этой услуги, а лишь в плане расширения про­странства протекции, которым пользуются политики и чиновники. В результате школа приходит к выво­дам, близким ее друзьям из Чикаго: максимальное число дел следует осуществлять на рынке, а не в об­щественном секторе. Этот подход породил ряд важ­ных проблем, которые мы рассмотрим в следующих главах. Пока же необходимо отметить лишь дилем­му, в которой единый Чикагско-Вирджинский подход ставит перед нами вопросы распределения, загряз­нения и экологического ущерба. Нас уверяют, что эти вопросы не решаются фирмами, поскольку их обязанность —максимизировать прибыли акционеров; если мы хотим как-то воздействовать на них, мы должны обратиться к политике. Но когда мы подходим к дверям кабинетов политиков, мы встречаем там людей из Чикаго и Вирджинии, которые предупреждают нас, заявляя, что бесполезно обращаться к политике, по­скольку правительства в лучшем случае некомпетен­тны, а в худшем — коррумпированы и эгоистичны.   

Поэтому у нас вообще не остается возможности кри­тиковать фирмы, что бы они ни делали, если только они не вступают в очевидный сговор, и не важно, ка­кой ущерб они наносят любым интересам или ценно­стям, которые не служат интересам акционеров. Хотя все это преподносится как вопрос индивидуального выбора на рынке, мы знаем, что Чикагская школа не­олиберализма переопределила его так, что на деле он зачастую означает предпочтения крупных корпора­ций.  

Еще один парадокс, судя по всему, заключается в том, что, хотя Чикагская школа относится к прави­тельству с сильнейшим подозрением, она постоянно опирается на применение права. Ее сторонники, ко­нечно, стремятся провести строгое различие между правом и правительством. В теории это можно сде­лать, ограничившись системами общего права, свой­ственными англоязычным странам, где право разви­вается отчасти благодаря судебным интерпретациям, нацеленным на упрощение соглашений различных сторон, не прибегающих к помощи правительства. Частичный успех Чикагского подхода в американ­ских, а затем и в европейских судах объяснялся тем, что судьи стали выносить иные решения по антимо­нопольным делам безо всякого правительственного воздействия — если, кончено, не принимать в расчет малозначительные подробности, например то, что Борк и Познер первоначально были назначены пре­зидентом Рейганом. 

Чикагская школа утверждает, что зачастую даже к судам нет необходимости обращаться, посколь­ку стороны в большинстве споров по имуществен­ным правам могут прийти к согласию, применяя чи­сто экономический подход. Желание одной стороны купить активы другой будет в таком случае четким указанием на то, в чем заключается равновесие ма­териальных интересов и, соответственно, общая эффективность. Важно отметить, что большинство примеров, на которых отрабатывался такой подход к конкурентному праву, берутся из области тради­ционного производства и даже сельского хозяйства, а не из секторов экономики, характерных для конца XX и начала XXI вв.

Фундаментальный текст по дан­ной проблеме — написанная в 1960 г. статья Робер­та Коуза под названием «Проблема социальных из­держек» (поразительно, что это тот самый Роберт Коуз, который еще в 1930-х гг. представил нам в выс­шей степени современную теорию фирмы), основан­ная на гипотетическом примере скотовода и ферме­ра. Первый позволяет своим коровам наносить ущерб зерновым посевам фермера. Обычно считалось, что для такого случая необходим закон, который защи­тит поля фермера. Но, по мнению Коуза, это невер­но.  

Если фермер получит прибыль от того, что ското­вод ограничит пространство пастбища своих коров, в его интересах заплатить скотоводу за соответст­вующие меры. Если сумма, которую он готов выпла­тить, достаточна для того, чтобы скотовод сдержал свой скот, значит, этот результат эффективен. Но если скотовод считает, что предложенная ему сумма мень­ше той прибыли, которую он получает, позволяя ко­ровам свободно пастись, значит, более эффективным результат будет тогда, когда коровы продолжат на­носить ущерб посевам фермера. Таким образом, нет нужды в абстрактном споре о правах и привилеги­ях: именно та сумма, которую люди готовы уплатить, чтобы разрешить спор, а не абстрактные идеи вро­де справедливости, должна определять легальный ре­зультат, поскольку только он обеспечивает эффектив­ное использование ресурсов.    

По этому поводу может возникнуть этический спор: насколько значимо то, что правовая система отказывается от любой идеи справедливости? Но мы сосредоточимся на иной проблеме. Чикагский под­ ход требует наличия ограниченного числа индивидов (лиц или фирм), которые могут прийти к заключению сделки. Намного сложнее заставить такое решение работать в ситуации, когда выигрыши или ущербы от экстерналий принадлежат очень большому числу индивидов, как обычно и бывает во многих современ­ных случаях экологического ущерба, особенно когда потерпевших ущерб невозможно определить как осо­бый класс, способный предпринять классовое дейст­вие, и поэтому потерпевшим будет сложно совершить коллективное действие.   

Авторы Чикагской школы осознают проблемы, ко­торые могут возникнуть из-за формального объе­динения корпораций в антиконкурентные картели или же лоббирования ими политиков. Хотя чикаг­ский подход многое сделал для легитимации эконо­мической власти большого бизнеса, противостоящего потребителям и малым фирмам, он стремится при­соединиться к консенсусу весьма неравных сторон — социал-демократов и неоклассических экономистов, которые выступают против превращения экономи­ческой власти в политическую, хотя Борк настаивает в частности на том, что малые фирмы, равно как и большие, создают заговоры с целью лоб­бирования политиков. На самом деле Борк расходит­ся с обычной для США позицией, предполагающей поддержку властей местного уровня, а не централь­ного, поскольку он считает, что местные законода­тельные органы поддаются давлению лоббистов лег­че центральных.  

Борку можно возразить тем, что скорее имен­но небольшие фирмы (за немаловажным исключе­нием фирм, обладающих местными монополиями), а не крупные, действуют в условиях чистого рынка, где размер прибыли ниже того уровня, на котором они еще могли бы позволить себе тратиться на лоббирование в рамках американской политической системы.  

Также они страдают от общей проблемы, известной как логика коллективного действия. Предположим, что существует определённая группа индивидов (лю­дей или фирм), каждый из которых заинтересован в работе ради определенной цели, достижение ко­торой будет выгодно всем рассматриваемым инди­видам независимо от того, работал каждый из них на нее или нет. Не в интересах рационального актора принимать участие в действиях, направленных на до­стижение этой цели, особенно если этот актор — фир­ма на предельно конкурентном рынке. Участвовать в подобных действиях в том случае, когда конкурен­ты в них не участвуют, — означает нести убытки, ко­торых не понесут конкуренты, хотя и получат выго­ду от завершившегося успехом действия. В то время как «простаки» принимают участие в таких действи­ях, воздержавшиеся от участия сэкономят на расхо­дах, но при этом получат прибыль. 

Гигантские фирмы с их неформальными соглаше­ниями по ограничению конкуренции и способностью проверять действия конкурентов находятся в дру­гом положении. Это не малые игроки, участвующие в массовом действии; их вклад может изменить си­туацию, и у них может иметься возможность лишить прибылей всех остальных, но не себя. Парадокс в том, что при лоббировании политиков, которых склоняют к действиям в интересах определенной фирмы или некоего сектора, опасность смешения экономиче­ской и политической власти намного больше в «чи­кагском» варианте экономики, нежели в экономике идеальных рынков. Но у этой школы имеются свои ответы. Чем больше правительство вовлекается в эко­номику, тем шире круг вопросов, в которых корпора­тивная власть может найти политическое примене­ние. Поэтому, как утверждают чикагские экономисты, необходимо уменьшить экономическую роль правительства, и проблема станет гораздо менее серьезной. И мы снова видим, что чикагские экономисты рекомендуют нам обратиться к политическим дейст­виям для решения проблем распределения и дости­жения целей за пределами сферы получения прибы­ли, но под этим скрывается цель заверить нас в том, что правительство на самом деле вообще никогда не должно вмешиваться. 

Фирмы, которым выгоден снисходительный под­ход к олигополии, сами не должны подчиняться стро­гим принципам неолиберальных учений, которые приносят им выгоду. Нет никаких доказательств тому, что корпоративные гиганты США считают, будто они не должны заниматься лоббированием правительства в тех случаях, когда это может привести к нежелатель­ному смешению политики и экономики. Амато в про­цитированном ранее исследовании указывает на то, что американская администрация начала склонять­ся к доводам Чикагской школы, требующей терпимее относиться к олигополиям, именно в период 1970-х гг., когда немецкие и японские импортные товары ста­ли наносить ущерб американской промышленности, и поэтому корпоративные лоббисты принялись дока­зывать, что более крупные корпорации помогут спра­виться с конкурентами.  

Роберт Рейх, известный американский экономи­ческий комментатор и бывший министр труда в ад­министрации Клинтона, описал американскую си­стему корпоративного лоббирования в своей книге «Сверхкапитализм». Рост неравенст­ва, незащищенности труда и корпоративной корруп­ции он считает негативными явлениями современ­ной американской жизни, причины которых можно связать с успешным лоббированием. Один из приме­ров связан со скандалами в американской экономи­ке конца 1990-х гг., в которые были вовлечены ком­пании «Enron», «WorldCom» и некоторые другие. Эти события имели место не на мрачных задворках капиталистической экономики, а в самом ее центре. «Enron», техасская нефтяная компания, стала седь­мой по величине в США и пожертвовала миллионы долларов на избирательные кампании американско­го президента Джорджа Буша-младшего. 

К момен­ту своего краха в 2001 г. ее состояние составляло 64 миллиарда долларов — эта цифра стала рекордом, ко­торый, однако, продержался лишь до следующего года, когда ее обошел обанкротившийся «WorldCom». Аудитом в обеих корпорациях занималась фирма «Ar­thur Andersen», одна из пяти крупнейших аудитор­ских компаний в мире, которая также, впрочем, по­терпела крах из-за своей причастности к этим делам. Корпоративное лоббирование было фоном этих скандалов. Отстаивая свободный рынок, лоббисты убедили Конгресс принять закон, позволяющий кор­порации нанимать фирму для проверки ее отчетно­сти и для продажи ей других консультационных и ау­диторских услуг. Ранее это считалось незаконным по той причине, что у фирм-аудиторов в таком слу­чае может появиться мотив не разглашать нарушения, найденные ими в документах корпораций, посколь­ку в противном случае они могут потерять выгодные контракты. Именно так и вышло, причем как раз по­сле принятия этого закона: у компании «Enron» име­лись серьезные нарушения в делах; «Arthur Andersen» провела их аудит и выявила эти нарушения, однако руководство фирмы-аудитора приказало их скрыть, поскольку не хотело терять важные консультацион­ные контракты с «Enron». Благодаря американскому плюрализму скандал все-таки получил огласку и до­шел до судов, после которых некоторые руководите­ли оказались в тюрьмах. 

Более современный пример — необычная кампа­ния лоббирования, развязанная американской медицинской индустрией против программы реформ здра­воохранения, предложенной администрацией Барака Обамы. Сообщалось, что американские компании, специализирующиеся в ме­дицинском страховании, больницы и фармацевти­ческие корпорации направили по шесть лоббистов на каждого члена Конгресса и потратили 380 мил­лионов долларов на кампанию против курса Обамы. «Кампания» прежде всего означала финансирование переизбрания действующих конгрессменов. Хотя за­конопроект со временем был принят, он был лишен не­скольких важных положений. Например (этот момент связан с проблемами, к которым мы вернемся в следу­ющей главе), изначально запланированное создание национального фонда здравоохранения, аналогично­го тем, что существуют в большинстве европейских стран, было заменено обязательным приобретением гражданами частных медицинских страховок, при­чем правительство должно было покрывать расходы малоимущих. Это обеспечивает частным корпораци­ям наличие гарантированного числа клиентов, тра­ты которых частично покрываются государственны­ми дотациями.  

Аналогичные суммы были затрачены индустрией финансовых услуг на то, чтобы свести на нет попытки администрации Обамы урегулировать эту индустрию после глобального кризиса, вызванного ее неуправ­ляемым поведением.  

В 2010 г. Международный валютный фонд (МВФ) заявил, что в течение предыдущего четырехлетнего избирательного цикла американские компании по­тратили 4,2 миллиарда долларов на политическую деятельность, причем особенно заметны были тра­ты в зоне финансового сектора, связанной с высоки­ми рисками. Бывший главный экономист МВФ Саймон Джонсон указывает, что финансовый сектор к настоящему времени добился контроля над правительством США в такой степени, которая обычно встречается лишь в развивающихся странах.    

Не только США страдают от корпоративного лоббирования. В июле  Европейский Парламент выбирал между двумя вариантами маркировки пищевых продуктов, которые должны предоставлять потребителям информацию о рисках для здоровья, связанных с определенными ингредиентами. Первый вариант — яркая цветовая графика, в которой кодируется состав продуктов, другой — список, напечатанный мелким черно-белым шрифтом,  ведущих производителей пищевых продуктов и напитков провели мощное лоббирование в пользу набранного мелким черно-белым шрифтом списка, хотя они явно отдавали предпочтение цветной графике, когда речь шла об их собственных логотипах и рекламной информации. Представитель организации потребителей, которая отстаивала цветной код, заявил газете «Independent», что корпоративные лоббисты численно превосходили лоббистов потребительских ассоциаций в сто раз. Парламент проголосовал так, как хотели корпоративные лоббисты. 

В качестве центральной дилеммы антимонополь­ной политики Амато представил выбор между част­ной властью и государственной: готовы ли мы риск­нуть и поддержать усиление полномочий государства, чтобы приструнить частную экономическую власть, или же мы будем терпеть ее, но не дадим правитель­ству большей власти? Чикагский подход, как может показаться, полностью солидарен с последним вари­антом; но в действительности он предполагает нечто иное. Поддерживая рост действительно гигантских корпораций, он содействует могущественному объе­динению частной экономической власти и власти го­сударства. Последняя используется не так, как при тоталитаризме, в фашистском или коммунистическом государстве, — она применяется для поддержки и за­щиты интересов этих корпораций.  

Большинство изначальных экстремистских со­ставляющих чикагской антимонопольной доктри­ны не выдержали проверку временем. В частности, пренебрежение сетевыми экс­терналиями в быстро развивающихся, высокотехно­логичных экономиках, согласие с тем, что небольшие группы господствующих фирм могут противодейст­вовать конкуренции, не оставляя при этом ни едино­го документа или электронного письма, по которым можно было бы вычислить их сговор, привели к се­рьезным изменениям в американском праве и огра­ничили степень, в которой европейское право под­ражало более ранним американским достижениям. В 2002 г. Ричард Шмалензее, ученый, помогавший компании «Microsoft Corporation» в ее судебных бит­вах с американскими антимонопольными органи­зациями, посетовал, как и Борк двадцать лет назад, на то, что антимонопольные законы не дают ведущим фирмам развивать свои преимущества, поскольку за­ставляют их щадить конкурентов, что в итоге при­водит к общей потере эффективности. Юридические проблемы «Microsoft» он связывал с тем, что эта ком­пания не уделяла достаточного внимания политиче­скому лоббированию, — впрочем, впоследствии она успешно справилась с этой ситуацией.  

О силе общественных институтов и чувства об­щественного интереса на обоих берегах Атланти­ки свидетельствует то, что антимонопольные дела продолжают попадать в суды, а от корпораций тре­буют отказаться от монопольной позиции или пре­доставить доступ к своим аренам более мелким конкурентам. Однако три основных проблемы со­храняются. Во-первых, патерналистская проверка потребительского благосостояния, занявшая место действительного потребительского выбора, а также коллективистская по своей сущности доктрина, ут­верждающая, что, если где-либо в системе создается богатство, не важно, кто им владеет, — вот основные критерии, используемые при рассмотрении слия­ний и приобретений в рамках конкурентного права. Эти понятия стали частью наследия неолиберализма, сколь бы верной идеалу свободы выбора ни остава­лась его риторика.

Во-вторых, каковы бы ни были изъяны Чикагской теории как совокупности экономических принципов в сравнении с теорией чистых рынков, она в опре­деленном смысле возникла в качестве попытки вос­полнить невнимание к реальности, характерное для предыдущей традиции. К 1970-м гг. американское ан­тимонопольное законодательство, пытающееся по­мешать господству гигантских предприятий на рын­ке, стало налагать невозможные и непрактичные ограничения на слияния и приобретения. Этот план спасения мелких фирм и потребительского выбора можно считать чем угодно — ностальгией по далекой от реальности Америке малых городов или (как пола­гал Борк) попыткой внедрить социалистическое госу­дарство, но в нем, несомненно, было слишком много донкихотства. То же самое можно сказать о похожих стремлениях ордолибералов.

В таком случае, действи­тельное достижение Чикагского подхода к антимоно­польному законодательству состояло в том, что он за­ставил суды, а также юристов и экономистов, серьезно задуматься об упущенных прибылях, обусловленных попытками сохранить неоклассический идеал эконо­мики, в которой господствует масса мелких и средних по размеру предприятий. Стремление сохранить этот идеал может оказаться весьма затратным как в плане потери экономической эффективности, так и в силу возросшего уровня правительственного вмешатель­ства. Однако эти моменты чикагцы смогли прояснить лишь в рамках священного для всей экономики поня­тия -«упущенных прибылей». Переопределение про­блематики, отобразившееся в искаженном понятии «потребительского благосостояния», являлось эле­ментом популистской риторики, которая выдает по­литические, а не чисто экономические или правовые мотивы авторов этого понятия. 

Наконец, чикагские достижения никак не помогли решить главный вопрос: слияние экономической и по­литической властей. Вот почему так трудно на практи­ке поддерживать баланс их разделения и взаимозави­симости, как того требует либеральный капитализм. Экономика, в которой господствуют гигантские фир­мы, еще больше осложняет ситуацию, поскольку она приводит к огромным сосредоточениям богатств. Фирмы могут не только превращать свое богатство в политическое влияние, но и использовать свою спо­собность к стратегическому поведению, обеспеченную их размером и организационной иерархией, для пре­следования политических целей и превращения в по­литических акторов. Восприятие фирмы в качестве организации, а не просто узла контрактов, позволяет нам понять выводы, которые политическая теория мо­жет извлечь из такого положения вещей.    

Данный текст представляет собой 3 главу книги Колина Крауча. Странная не-смерть неолиберализма. М. 2012.

Добавить комментарий

CAPTCHA
Нам нужно убедиться, что вы человек, а не робот-спаммер.

Авторские колонки

Michael Shraibman

Почему в некоторых странах так усилилась леволиберальная пропаганда, направленная на защиту безопасности? Даже на уровне речи требуется исключить любые признаки агрессии, не говоря об отношениях. Может быть, они хотят полностью лишить общество агрессии, чтобы лучше им управлять? Это хорошо...

2 дня назад
12
Michael Shraibman

Эта тема практически неизвестна в России. В сотнях преимущественно арабских городов и сел Сирии, где нет правительства, работала годами система Местных Советов (МС), преимущественно беспартийных, которые обеспечивали коммунальные услуги и поддерживали порядок на местах в отсутствие...

3 дня назад
4

Свободные новости